Один ответ все же пришел в мою голову. Я вспомнила короткую статью, прочитанную мной еще девочкой. Последняя жертва маньяка–насильника оставленная им в живых, поделилась, что не стала кричать или вырываться, когда он добрался до ее тела, а наоборот затихла. Она просто лежала и не двигалась. Мужчина быстро потерял к ней интерес и оставил одну, так девушке удалось выжить. Однако в моем случае я была почему–то уверена, что мой насильник преследовал другие цели. Ему было нужно не извращенное наслаждение, а я. Я решила, что не буду не испытывать судьбу, поэтому скоро затихла и позволила…эм, войти в себя.
Первое мое чувство было невыносимой болью – острой, пронзительной. Помню только, что закусила до крови губу и заскулила. Насильник подогнул мои колени и ее сильнее вошел в меня, (не знаю, как еще описать секс, у меня в жизни был один мужчина, и я говорю, как есть). Замученная физически и морально, я расслабила мышцы тела, сдалась – позволила ему делать с собой, что он захочет, (будто у меня был выбор!), и он, осмелев, отпустил мои запястья. Наконец, его пальцы обнимали мои ягодицы, а вторая рука сжимала затылок. Он крепко держал меня, и если бы я захотела – я бы не смогла обводиться, разве оставила ему пару шрамов на спине от своих ногтей…
Но все же мои руки были свободны: одной я чувствовала пшеницу, а вторую видимо машинально положила ему на плечо. Я точно уже не помню этот момент. Знаю, только что через некоторое время я стала падать в какую–то яму. Будто под моей спиной разверзлась пропасть. Я испугалась и прижалась к нему телом. Обняла, запустив пальцы в кудрявые волосы. Он тихо засмеялся в ответ на мои движения, а я еще миг и решилась бы чувств, потому что пропасть манила меня далеко – далеко. Я падала в очень глубокую яму окруженную чернотой, болью, страхом. Я бы сказала, что летела на дно гигантской пропасти и приземлилась опять в пшеницу.
Пока я падала в черноту, он сбросил остатки моего платья и приобняв надел свою рубашку. Закончив с рубашкой, насильник не ушел, а сильнее обнял и стал гладить по волосам. Первое, что я подумала – что он сейчас задушит меня, а тело выбросит в реку. Меня найдут не скоро, а если найдут, то синюю и распухшую от воды. От этих мыслей затошнило, и я мысленно попрощалась со всеми кого люблю.
Однако он что–то сказал, (слов я не разобрала), он прошептал тихо – тихо и на мое плечо упала капелька, но не моя слеза. Видимо, плакал он. Любопытство взяло верх и мои пальцы стали перемещаться по его руке вверх. Подушечки пальцев скользили по уродливому шраму, тянущемуся от кисти руки к сгибу. Я чувствовала его плечо – широкое, сильное. Скользила кончиками пальцев по шее, острому подбородку, пухлым губам, прямому носу, высоким скулам, глазам, широким бровям и высокому лбу. Мужчина был наверно молод, но я точно не знаю. Знаю, что по его щекам катились крупные мужские слезы. Открытие удивило тогда меня. Что это – раскаяние?
Мужчина дернулся, вздрогнул, оттолкнул от себя и оставил одну в поле пшеницы…»
Глава 5
Лондон. Великобритания.
Отпустив такси на пощади Чиринг–Кросс Лент кутаясь в черное пальто, свернул на авеню Нортумберленд. До дома было рукой подать – квартал, а потом еще несколько квартир Квейтен Стрит. Не радовало, что осень в Лондоне была дождливой. Холодный дождь лил как из ведра. Волосы намокли и спутались, пальто тоже порядком потрепало ливнем, ноги мерзли в легких туфлях, наступали на желтую листву, что падала с деревьев на каменную кладку тротуара. Небольшие магазины в начале улицы спешили закрыться, так время близилось к ночи. Хозяева опускали подвесные двери, другие закрывали на замок стеклянные, только красные, коричневые козырьки говорили, что завтра магазины и дневное кафе пустят к себе посетителей. Фонари уже горели, освещая сумеречную серую улицу, а бесконечный поток машин в центре Лондона давал понять, что время близиться к час – пик.
Лент сегодня никуда не спешил. С женой он не хотел пересекаться, настроение было не то, а дочка наверно уже спала. Хотя Ани всегда дожидалась отца с очередной командировки. Девочка открывала узкий маленький балкон на втором этаже. Прижималась щекой к железным перилам и украдкой срывала цветы фиалки, пока няня не видела. Она могла просидеть так несколько часов пока машина отца, или такси, или машина Амелии не остановятся возле белого крыльца коричневого дома. Сегодня дочку не пустили на балкон, еще бы в такой ливень. Прислуга, наверно постелила кровать, заставила выпить на ночь горячего молока, дала лекарство и, спросив, что еще нужно Ани уселась в кресло за книгу. Дождаться пока ребенок уснет – было обязательным правилом дома. На втором месте стояло обязательство – стараться, как можно реже оставлять Ани одну. Приступ эпилепсии мог быть в любой момент.