Год заканчивался. Валентин Саввич не уложился в рамки своих планов, а ему так хотелось закончить «Фаворит» до Нового года. Он занимался перепечаткой, редактированием, вычиткой. «Доводка романа до ума» требовала ещё времени. «Еще немного, еще чуть-чуть…»
Но это самое чуть-чуть пришлось брать взаймы у следующего года.
Глава пятая. Эволюция поисков
От «Фаворита» к…
В первый день наступившего 1982 года Валентин Пикуль навёрстывал упущенное: написанные им 30 страниц были практически предпоследним шагом, завершающим многолетний труд по созданию исторического романа «Фаворит».
На следующий день вечером, зная симпатию Валентина к цирку, я позвала его посмотреть телевизионную программу. Честно говоря, моё приглашение было «с хитрецой». С одной стороны, мне хотелось доставить ему удовольствие, с другой стороны — узнать, как у него обстоят дела. Ведь я уже знала, что оторвать его от серьёзной работы невозможно никакими соблазнами. И потому, как Валентин легко прильнул к «ящику», я поняла: «в уме» роман уже закончен.
Действительно, после телепередачи Валентин завёл со мной разговор, который касался работ, подтверждавших мою догадку: надо приступать к вычитке и готовиться к поездке — отвозить рукопись.
3 января роман был закончен полностью.
Ну, наконец-то хоть теперь отдохнет, думала я о Валентине. Несколько дней вычитки — не в счёт. А затем хорошо бы, если б занялся портретами — это «санаторий» для его нервов и души. С такими мыслями я шла на почту за пришедшими в адрес Пикуля бандеролями.
Семь месяцев напряжённой работы требовали срочно расслабиться и дать отдых неутомимому труженику — вечно работающему мозгу…
Принесённые мною бандероли были как мои союзники: Геннадий Тимофеев из Нижнего Тагила прислал старые вырезки из газет и альбом о краеведческом музее. Валентин Саввич, как ребёнок, радовался альбому:
— Ты только посмотри, какие чудесные портреты… А вот этого портрета я не знал. Надо попросить Юрия Да-нилыча перефотографировать для коллекции.
Напряжённая, но не тягостная работа по вычитке романа заняла несколько незаметно пролетевших суток.
К моим замечаниям Валентин Саввич относился с вниманием, особенно благодарил за какие-то неточности и ошибки в описании исторических лиц и событий.
Именно в этот период многое в поведении Валентина было трудно объяснить. По натуре весёлый и жизнерадостный, он вдруг замыкался, часто внезапно уединялся в кабинете, что-то читал, просматривал, искал. То брал, чуть ли не подряд, ящики с картотекой, молча сидел и листал карточку за карточкой.
До сих пор мне не бросалась в глаза такая быстрая переменчивость в творческом настроении Валентина. Я решила не мешать — не усугублять его переживания, а дождаться, когда Пикуль заговорит сам.
Наконец начало что-то определяться. Однажды вечером, встав после сна, Валентин сказал:
— Налей-ка чайку и садись, надо поговорить о дальнейших планах.
Расположившись поудобней, он занял место напротив.
— Сегодня ночью мне очень недоставало тебя, я даже хотел потревожить твой сон, — начал он.
Лицо его было сильно озабочено и лучезарно светилось необъяснимой загадочностью. И Валентин Саввич поведал мне, что вновь хочет сесть за очередной роман, тему которого в полной мере ещё не определил.
— Давай подумаем вместе. Хотелось бы продолжить «Битву железных канцлеров», но второго Горчакова не найти. А что касается Николая Карловича Гирса, то это не та фигура, на которую можно опереться, хотя он и продолжил в некоторой степени политику Горчакова. Время это, мною любимое и благодатное, но не могу найти сильного героя. А так бы хотелось вновь окунуться в дипломатию.
Все заботы и неурядицы как будто уходили куда-то на задний план, глаза его загорались — так было всегда, когда он говорил о дипломатии.
— Сейчас я должен написать роман не хуже, а лучше всех предыдущих — и в творческом, и в интеллектуальном плане. Я уже поднял свою писательскую планку на определённую высоту, ниже которой опускаться не могу, не имею права, а самое главное — нельзя повторяться, надо сказать новое слово и в литературе, и в своей творческой биографии. Если этого сделать я не смогу, то я — не писатель.
Я решила не перебивать его, дать выговориться, облегчить душу, а заодно и вникнуть в творческие планы писателя. Я молчала.