Подавленный случившимся, мне он объяснил свою позицию:
— Я не могу оправдываться. Оправдываться — означает отстаивать правду. А в данной ситуации правдой и не пахнет. Налицо только беспорядок, безответственность и вина, причём не моя. За них надо наказывать, а не оправдываться. Но это не в моей компетенции. Всё это я говорю только тебе. Француз такие вещи не поймет никогда.
Грустью и теплотой веет от стопки писем, вырезок французских газет и фотографии вовковского портрета, с которого смотрит на нас пожилой мужчина — Макс Эйльбронн — переводчик и издатель, человек, открывший своим землякам и соотечественникам русского писателя Валентина Пикуля.
Молчаливый финиш
В этом коротком рассказе сосредоточу своё и ваше, читатели, внимание на завершающем этапе работы Пикуля над романом «Каждому своё».
В ежедневных подробных дневниковых записях отражена вся её довольно загадочная динамика.
Можно встретить такое: у В С — 97 страниц.
Запись следующего дня: у В С — 68 страниц.
Это не опечатка — это работа. Просто автор вернулся назад, что-то сократил, что-то выбросил, что-то изъял для того, чтобы переставить данный материал в другое, более целесообразное, по его мнению, место.
Различные по размеру и уверенности шаги чередовались с небольшими остановками и отступлениями на полшага назад. Из них и состоял путь, ведущий к намеченной цели.
Валентин закончил первую часть — «Гражданин Моро», начал писать пролог ко второй — «Сопротивление».
Полшага назад: две ночи переделывал конец первой части.
И снова вперёд — до следующего творческого препятствия.
«Что я знаю об Аустерлице? Очень долго застрял на этой главе…» — эти слова, отражающие реалии, должны были войти в роман, как авторское отступление. Но, сдвинувшись с мёртвой точки, Пикуль так и оставил их только в черновике.
Приступив к написанию третьей части — «Под шелест знамен», — Валентин параллельно начисто перепечатывает в трёх экземплярах уже готовый материал и даёт мне для вычитки.
Третья часть — заключительная. Живу в предвкушении финала.
18 апреля утром я заглянула в его кабинет. Привычной записки не было, но на столе лежала рукопись, с которой я моментально считала главное: окончена 17 апреля 1983 года.
Только боязнь разбудить своего «трудягу» заставила сдержать радостные эмоции.
«Поздравлю с успехом вечером или когда позвонит на работу и сообщит о победе». Но странное дело — за весь день от Валентина нет ни одного звонка. Я тоже не звоню: вдруг ещё спит, утомлённый физической и психологической напряженностью. Я же не знаю, когда он лёг. Может, опять поздно утром. Приход домой нисколько не рассеял моего недоумения. Валентин Саввич, «развалив» рукопись по всему столу и даже стульям, задумчиво перебирал и просматривал отдельные стопки листов.
Я ни о чём его не спросила, поскольку ни его лицо, ни состояние, ни само занятие не выражали сколь-нибудь законченной удовлетворённости.
Так всё и продолжалось: Валентин Саввич правил и перепечатывал начисто роман, а я его вычитывала.
Когда притворство непривычно, тогда оно мучительно. Я не выдержала.
— Так ты поставил последнюю точку? — Вопрос касался окончания романа.
— Вроде бы и поставил, но… многоточие. — Пикуль ответил не сразу. — Понимаешь… есть ощущение, что… как бы это образней сказать?., что на полотне не хватает самого последнего «брюлловского» мазка.
Этот мазок красивой бабочкой ещё витал где-то в небесах, но через некоторое время он всё же оказался в сачке Пикуля. Прочтя информацию в газете, натолкнувшую его на нужную мысль, Валентин Саввич написал эпилог — мнимое интервью. Озабоченность сошла с лица писателя.
Роман закончен. Вот теперь можно кричать «Ура!».
С чувством глубокого удовлетворения поставил Валентин последнюю точку в романе. Он ещё не знает, что латинский фразеологизм, введённый Марком Туллием Цицероном до новой эры, одно из положений римского права — каждому своё — воспримется «Советским писателем» только в узко ассоциированной трактовке: как надпись на входе гитлеровского концлагеря, и название нового романа вновь станет предметом бурных дебатов.
После приведения рукописи в надлежащий порядок 22 мая я повезла её в Ленинград в издательство «Советский писатель».
С Татьяной Дмитриевной Зубковой — старшим редактором издательства — мы обменялись папками: я ей — роман о Моро, она мне — отвергнутую издателями «Окини-сан».
По просьбе Валентина Саввича заехала к Д. Т. Хренко-ву в «Неву» и оставила третий экземпляр рукописи нового романа для ознакомления. Именно для ознакомления! Валентин предложил джентльменский — без всяких обид и недоразумений — договор: не тратить порох на критику, разборы, рецензии, а просто вернуть рукопись, если она не понравится.