В меру сил Валентин и я старались что-то показать, рассказать о нашей жизни. Но чувствовали сами себя как-то скованно. Это, видимо, происходило из-за отсутствия опыта общения с дочками директоров концерна «Мицубиси», кем являлась Наока.
На следующий день мы провожали японскую чету. М. Судзукава пригласил Пикуля в гостиницу, чтобы, если он не возражает, представить писателя членам всей делегации. Японцы проявили большой интерес к встрече: возникла импровизированная пресс-конференция. Вопросы были на все темы — от быта до политики. Валентин Саввич, как всегда, говорил прямо и открыто — то, что думал, несмотря на присутствие нескольких наших переводчиков (в штатском).
Это была первая, но не последняя встреча Валентина Пикуля с японским переводчиком его книг, добрым и приятным собеседником, человеком, развернувшим активную деятельность по ознакомлению японской общественности с историей становления отношений между нашими странами.
Курс — океан времени
В этот год Валентин Саввич, помимо написания миниатюр необычно много занимался подготовительной, с одной стороны — черновой, с другой стороны — научно-исследовательской работой, составляя «почасовики» будущих крупных романов. Одновременно шла доработка нескольких таких документов…
План романа, в котором Пикуль собирался «облить продуктами переработки нефти» изображаемые события, охватывал период с 1870 по 1961 год.
Сами понимаете, насколько огромен список стран, чьи нефтяные интересы сплетались в один клубок, изрядно запутанный двумя мировыми войнами.
Замысел романа был поистине грандиозен.
Сам Валентин Саввич, делясь планами, говорил мне:
— Это будет необычный роман. Даже отдалённо похожего на него я ничего не писал. И он «выстрелит».
Пикуля не смущало многообразие действующих лиц и множество регионов театра нефтяных действий. Такого рода информацию он впитывал как губка.
Особой тщательности требовала проработка новых для автора вопросов, в основном технического характера: разведка месторождений, технология бурения и переработки нефти, конструктивные особенности различных двигателей внутреннего сгорания и т. д.
Политика, дипломатия, шпионаж и военные вопросы для Валентина Саввича вполне знакомые. Но для нового романа ему требовались более глубокие познания в химии, экономике, торговле, автомобилестроении и экологии.
В длинном списке необходимых источников есть книги по всем этим вопросам. И Валентин «перелопатил» почти всю эту гору литературы: книги испещрены его пометками, подчёркнутыми абзацами, средь страниц лежат закладки — вырезки из старинных газет и редких журналов.
Да и писать, например, о Персии, не проштудировав Коран, персидские пословицы и поговорки, не изучив обычаи и характеры персов, Валентин Саввич не мог. Все сведения собирались, отпечатывались и аккуратно складывались, готовые к использованию…
Здесь же, на столе, лежал и постоянно пополнялся «почасовик» давно задуманной трилогии, состоящей из трех романов: «Янычары», «Пирамиды» и «Лицо жестокого друга». Сюда, кстати, тянулись и некоторые «нефтяные» нити проштудированных документальных источников…
«Почасовик» «Барбароссы» тоже не был предан забвению…
Но больше всего времени писатель проводил в раздумьях над «почасовиком» романа об иезуитах, практически уже отработанным. Валентин брал в руки титульные листы рукописи, продолжал поиски названия произведения. «Псы господни», «Целый век», «Столетие»…
Самое первое — «На кострах» — Пикулем зачёркивается и присваивается как название книге первой, а вместо него затем появляется целый набор вариантов: «Псы», «Кровь», «Жестокий роман», «Власть — жестокая вещь», «Мрак», «Во мраке крадучись».
Несмотря на множество заголовков, суть его одна — это роман об иезуитах и об опричниках Ивана Грозного.
Много общих черт нашёл автор у короля Филиппа II и Ивана Грозного: «Оба с оригинальной жестокостью не щадили людей… только один мерзавец уничтожал народ с помощью инквизиции, а другой — с помощью опричнины».
Некоторые слова, вложенные Пикулем в уста своих героев, произносимые из глубины XVI века, звучат потрясающе современно. А это авторское отступление — уже обличение нашей реальности: «Многие учёные мужи зарабатывали себе научные степени, украшались значками лауреатов и орденами, получали звания академиков потому, что некоторые из них ценили “подвиги” Ивана Грозного. Все продались, только один академик Веселовский назвал вещи своими именами, но его не печатали».