Пикуль перечитал ответ Конецкого несколько раз.
По поводу замечаний можно было поговорить, поспорить, можно было в конечном счёте посмеяться: 20 ошибок на четырёх страницах! Корректорских, редакторских или авторских? И название романа лучше бы привести, чтобы Гиннесс в поисках его не сбился с ног.
Пикуль не сразу среагировал на «дружеские» нападки, которые, навешенные «сбоку-припёку», даже при мощном усилии никак не втискивались в тематику вопроса: «Что связывает вас?..»
Непосредственно к теме вопроса относился только первый десяток слов. Он и шокировал Пикуля.
— Годичная служба в одной роте? И, если уж быть точным, не военная, а послевоенная, но — воинская служба. И это всё?
Пикуль всю жизнь считал, что их связывает несравненно большее, претендующее, мягко говоря, на дружбу.
Никогда, ничего похожего при многочисленных личных встречах, как говорится, в глаза Вик-Вик Пикулю не говорил. Наоборот, в Риге принимал Конецкого с гостями, отмечали его день рождения, перед очередным рейсом Вик-Вик всегда забегал на «огонёк».
— Может, пьяный был? — Валентин искал хоть какую-то оправдательную гипотезу…
Больше они не встречались…
Статья сильно отразилась на состоянии здоровья Валентина. Реакция на критику это одно, и совсем другое, — когда рушатся сформированные в сознании идеалы высоких человеческих добродетелей.
«Почему такое происходит? Правильно ли живу?» — мозг задавал вопросы взволнованному сердцу.
Внутреннее состояние Пикуля было красочно нарисовано на внешности. Тревожась за него, я уложила супруга в постель, поместив рядом, прямо под рукой, маленький, но звонкий колокольчик.
Мы договорились, что с помощью его Валентин будет звать к себе.
Хорошо, что он согласился, когда плохо с сердцем, не всегда есть возможность громко закричать…
Все тревоги и волнения моей жизни в эти дни были сосредоточены на одном: только бы… не звонил колокольчик.
Небезразличные штрихи
В скоротечности жизни кадры меняются произвольно. Часто один никак не связан с последующим. И мне, как монтажёру, в данном случае не хочется искусственно плавно подгонять один под другой. Таковы мои заметки о событиях и делах, которые так или иначе входили в круг забот и интересов писателя в осенние месяцы 1988 года.
Письма… О них говорилось немало в предыдущих главах, но мне хотелось бы донести до читателя нюансы восприятия именно Пикулем некоторых из них.
Как ценнейший документ читал Валентин Саввич письма Анастасии Манштейн-Ширинской из Бизерты, что в далёком Тунисе. Рассказывая о своей жизни, она сообщила много данных о русской эмиграции, вынужденно отлучённой от России.
Для Пикуля, как бы ни было парадоксально такое словосочетание, это было письмо знакомой незнакомки. Или, точнее, письмо незнакомки о его хороших знакомых.
Валентин прочёл мне письмо вслух, затем подошёл к картотеке, достал карточку и поведал:
— Вот её отец, Александр Сергеевич Манштейн, он командовал миноносцем «Жаркий». А её родной дед, Сергей Манштейн, составлял словари и писал учебники по латыни, греческому и немецкому языкам. Он находился в родстве с баронессой Анной Керн…
Валентин знал всех её родственников, знал их заслуги перед Отечеством, знал и их «вину». Его спокойный рассказ, сопровождавшийся демонстрацией портретов, был довольно продолжителен. И у меня появилось ощущение, что Бизерта… находится совсем рядом.
Анастасия Манштейн делилась восторгом от прочтения интересной книги — «Строгановы», написанной Татьяной Меттерних, урождённой Васильчиковой. Валентин Саввич мечтательно произнес:
— Как бы я хотел прочесть эту книгу! Многие из картотек пополнились бы ценными сведениями…
Писатель послал в подарок мадам Ширинской свою книгу с автографом. В знак искреннего уважения. А не только потому, что его книги, как отмечалось в письмах, высоко ценятся за границей и широко издаются…
Последние два слова абзаца позволяют мне перейти к ещё одному небольшому сюжету. Читатель из Киева письменно поделился с Пикулем своей радостью: «Приобрел в магазине Парижа Вашу “Нечистую силу”».
Другие очевидцы информировали Валентина Саввича о продаже его книг, переведённых на английский язык, в Лондоне.