Изобразив реальную Ифигению, Серов потерпел неудачу; создав для Шаляпина стилизованного Олоферна, Серов достиг художественной правды.
Современные Серову художники на Западе в своем бунте против постылого академизма шли все дальше и дальше и, словно двигаясь не то по какому-то заколдованному кругу, не то по спирали, пришли к греческой архаике и даже пошли дальше в глубь веков.
Какими-то нарочито примитивными приемами Гоген смог передать характер таитян, их примитивность. А его яркие пылающие краски передали пышную великолепную природу далекого острова.
Сезанн пошел еще дальше. Серов сначала не понял Сезанна, восхищался лишь его «Пьеро и Арлекином» – картиной, находившейся тогда в собрании Щукина. Потом признал окончательно. Илья Семенович Остроухов считал это своей заслугой и при встречах со знакомыми объявлял сенсацию:
– Признал, признал! Наконец-то сдался! А ведь как долго упорствовал!
Потом – Матисс. Серов и к нему пришел не сразу. «Матисс, хотя и чувствую в нем талант и благородство – но все же радости не дает. И странно, все другое зато делается чем-то скучным – тут можно попризадуматься», – писал он в 1909 году.
«Тут можно попризадуматься» – как это характерно для Серова! Он не любил мнений с кондачка. Если искусство непонятно, надо обдумать, действительно ли непонятное непонятно потому, что неталантливо или манерно и, значит, не стоит внимания, или потому, что непривычно – и тогда надо дать себе труд понять.
Обычно он чувствовал подлинное в искусстве даже тогда, когда еще не понимал. Свидетельств тому – множество.
Яремич рассказывает, как в первые годы возникновения «Мира искусства» Коровин предложил устроить выставку картин его венгерского друга художника Риппль-Ронаи. Никто из мирискусников, увлеченных тогда Бёклином, Ленбахом, Бенаром, только начинавших постигать искусство Моне, Дега и Коро, не оценил Риппль-Ронаи. Даже смеялись над ним и выставку не устроили. И лишь позже, когда постигли этого художника, поняли, что были не правы, вспомнили слова Серова: «В этом художнике что-то есть». «Уже в то время, – пишет Яремич, – взгляд Серова на технические приемы был гораздо шире, чем взгляды его товарищей. И вкус у него был тоньше».
Те же самые слова Серова вспоминает и другой искусствовед – Глаголь.
Выходя однажды вместе с Глаголем с выставки, Серов разговорился с ним о какой-то экспонировавшейся на ней картине модернистского направления.
– Вам не нравится? – спросил Серов. – Напрасно. Тут все-таки есть что-то…
Ему не раз говорили:
– Вам нравится как раз то, что вы сами не делаете.
Он отвечал:
– Да-да, что я сам могу сделать – это пустяки, а вот то, что я не умею…
На той же выставке, где он увидел Матисса, он говорил друзьям:
– Как будто жестко, криво и косо, а между тем не хочется смотреть на висящие рядом вещи мастеров, исполненные в давно знакомой манере. Технически они и хороши, а все чего-то не хватает – пресно.
И в этом смысле приведенное письмо Серова (о Матиссе) имеет совсем особенное значение: оно освещает в какой-то мере ход постижения им нового. Серов сначала почувствовал Матисса, его талант и благородство, и хотя радости ему Матисс еще не принес, ибо он его не понял, но и другое стало скучным. И лишь после этого он задался целью понять. И понял, конечно. Потому что, кроме эмоциональной способности воспринимать окружающее, обладал умом более чем незаурядным.
Искусство Матисса, то, что сейчас называется декоративизм, – это естественное продолжение импрессионистских поисков. Тот же культ цвета. То же желание быстро передать зрителю содержание и настроение. Только различны пути, которыми это достигается. Декоративизм предполагает, что наиболее просто и быстро воспринимаются большие красочные плоскости. Для больших красочных плоскостей естественна упрощенная до наивности форма рисунка.
Но оба эти приема являют собой возврат к примитиву, к искусству древних, к той самой архаике, которая увлекла Серова в Греции.
Поняв искусство Матисса, Серов сразу же начинает осваивать его и, верный своей манере, делает «экспериментальный» портрет, где уроки Матисса вылились в наивозможно для Серова чистой форме. Случай был более чем подходящий – портрет Ивана Абрамовича Морозова, брата того самого Морозова, которого Серов писал в 1902 году.