Молодые Цетлины оказались людьми очень приятными, Серову понравились, особенно его будущая модель, и это, конечно, было радостно.
В. А. Серов – О. Ф. Серовой:
«Утро, день живописца Серова в Биаррице. Встает часов в 71/2 – 8, ванна берется, открывается дверь на балкон в море. Звонок служанке-немке – подается кофе, пишутся письма и прогулка по пляжу, часов в 10; до завтрака в 1 ч. – занимается священным искусством. После обеда, то есть завтрака, опять священное искусство, но слегка и до 3-х – 31/2; чай, затем подается автомобиль. Возвращение часов в 6–7. В 8 обед. В 9 в казино на музыку и игру в лошадки. Сем Хессин играет, и, кажется, порядочно. Я только 100 fr. – это можно. (Да, да, да, Лелюшка, о ужас, я играю в рулетку. Решил 100 fr. проиграть и вот не могу. Выиграл 40 fr.) В 11 игра прекращается, и домой – чай и спать.
Что скажете? Ведь неплохо».
Впрочем, неплохо это только поначалу, месяц спустя он уже пишет Бенуа о своей жизни в Биаррице совсем иное: «комфорт до отупения». И даже хозяева вызывают у него раздражение: «Видишь, куда меня моя абсолютная свобода заносит. Впрочем, это весьма просто – на всех частях света живут дураки, которым нужны, изволите видеть, портреты. А мне ganz Wurst – в Москве ли, Биаррице, в Риме».
Ну а как же сам портрет?
«Портрет… (вечная история) не слушается, а от него зависит отъезд Цетлинов и мой – беда».
Вот где корень зла – портрет не слушается, и потому противен комфорт, раздражают люди и даже море действует удручающе.
В первых письмах из Биаррица Серов писал: «Да, океан здесь ничего себе – такие волны, что мое почтение… Вилла стоит у самого моря, в бурю может захлестнуть. Отвели мне отличную комнату на море – гудит – я люблю».
«Вот погода наконец стала, кажется, хорошая, а то эти четыре дня все время буря – и какая! – с громом, молнией, дождем, ветром, черт знает что было прошлой ночью, не мог спать.
Сегодня хорошо. Океан зеленый и веселый. Работаю пока легко сравнительно, не знаю, что будет дальше».
Но вот портрет перестал слушаться, и уже все по-другому: «Кажется, я больше не выдержу близости океана – он меня сломил и душу издергал – надо бежать… но все в зависимости от того, как выйдет у меня нос или глаз… а я всё (как всегда) ищу и меняю. Слава богу, хоть эти два дня море спокойно и нет ветра».
И так все время. Все время рядом портрет и море:
«Опять ужаснейшая буря – море кипит, на душе у меня скверно. Кончаю портрет, что мне всегда мучительно».
И наконец: «Ну, кажется, справился я наконец с портретом. Сам успокоился более или менее и завтра еду в Париж. Но сегодня что за море, – удивление, красота, но довольно и с ним».
Впрочем, может быть, не только портрет был виной. В Биаррице Серов узнал о смерти Льва Толстого. Он пишет об этом жене и Остроухову, расспрашивает, где будут хоронить Толстого. «Что другое, а хоронят у нас в России преотлично, и любят».
Удивительно часто стали мелькать теперь в его письмах слова: смерть, похороны, кладбище, могила…
Смерть Толстого опять вызвала обычные тяжелые мысли, а легкая, обеспеченная жизнь Цетлиных, которых он называет бездельниками, напоминает ему о необеспеченности его семьи, о том, что после его смерти семья останется без средств к существованию. «Думаю я, не застраховаться ли, благо здесь бывает агент одной Берлинской компании… Если возможно будет здесь же дать себя осмотреть врачам (что мне как резаному не особенно желательно) – то и ладно.
Ведь это надо будет сделать – не думаю, чтобы я прожил больше десяти-пятнадцати лет».
Слова о десяти-пятнадцати годах, конечно, для самоуспокоения, может быть, для успокоения жены. Тот, кто рассчитывает прожить десять-пятнадцать лет, не хлопочет о страховании…
В середине ноября, воспользовавшись поездкой Цетлиных в Париж, Серов на несколько дней прервал работу над портретом и отправился в Испанию. Об Испании он мечтал еще в юности, когда писал в Мюнхене копию с веласкесовского портрета.
Но у него никогда ничего не получалось сразу так, как он хотел, легко и просто. Он мечтал об Испании всю жизнь, а Коровин захотел и поехал. Писал испанок Ленору и Ампару, глядящих сквозь жалюзи на улицу из затемненной комнаты; слонялся по каменистым тропам, по которым некогда брел Росинант, неся на себе благородного ламанчского идальго, а следом трусил ослик с толстопузым оруженосцем, изрекающим житейские истины.
Коровин писал этюды, а Серов только рассматривал их, и вдруг, представив себе по ним Испанию, ее раскаленные дороги, высохшую от жары и безводья траву, поблекшее от солнца небо, сделал акварель: Дон Кихот и Санчо. Это было двадцать пять лет назад, в 1885 году.