Но Третьяков не был ортодоксом. Его зоркость, отменный вкус общеизвестны, он искренне любил искусство и всегда покупал картины молодых художников, в которых прозревал талант, и здесь не обращал внимания ни на чьи советы и упреки. Это он, Третьяков, купил первую же попавшую на выставку картину Левитана «Осенний день. Сокольники», это он купил «Пустынника» и «Видение отроку Варфоломею» Нестерова. Он предрек большую дорогу Серову и купил «Девушку, освещенную солнцем» до того, как она попала на выставку. Это именно он, Третьяков, услышал из-за картины Серова язвительно-горький упрек одного из столпов передвижничества — Владимира Маковского. Но Третьяков не внял отчаянному воплю ревнивых старцев и продолжал, выражаясь языком Маковского, «прививать сифилис», наполнять залы своей галереи картинами Серова, Левитана, К. Коровина, Нестерова, а потом и Малявина, Рериха, Бенуа.
Очень знаменательна в этом отношении история с приобретением нестеровского «Видения отроку Варфоломею». Эта картина была приобретена Третьяковым так же, как серовская «Девушка, освещенная солнцем», «на корню», то есть еще до выставки. На выставку (передвижную) картина попала после жарких споров, вызванных враждебным отношением к ней тех же Мясоедова, Маковского, Лемоха. И когда на выставку дня за два до ее официального открытия пришел Третьяков, к нему направилась целая делегация с заявлением о том, что картина молодого экспонента Нестерова не отвечает задачам Товарищества. Третьякова убеждали отказаться от покупки, «исправить ошибку», им допущенную, его уговаривали и писатель Григорович, и Мясоедов, и Стасов, и Суворин. Павел Михайлович спокойно слушал, потом спросил, все ли сказали, что думали, не упустили ли чего, и, узнав, что все, тихо сказал:
— Благодарю вас. Картину Нестерова я уже купил и, если бы не купил ранее, купил бы сейчас, после того как выслушал вас.
Третьяков очень сокрушался, что проглядел в свое время Врубеля, и за год уже до смерти приобрел эскиз «Хождение по водам». Этот эскиз Врубель хотел уничтожить, как уничтожал он множество своих вещей, — так, непонятно почему: никто их не покупает, самому надоели… Коровин еле умолил тогда Врубеля не совершать этого преступления, даже отдал ему за эскиз сорок рублей — все деньги, что были у него в ту пору. И потом отдал эскиз Третьякову за те же сорок рублей — ни больше, ни меньше. Он был счастлив, что Врубель перешагнул наконец порог галереи («Папа Врубеля не боялся», — писала впоследствии А. П. Боткина).
Или еще такой вот характерный случай, о котором с раздражением рассказывает в одном из своих писем художник С. А. Виноградов: «Какой-то студент, ученик К. Коровина, привез с Новой Земли серию этюдов (Пищалкин фамилия его), поставил на выставку, и вот Павел Михайлович покупает половину этих дикостей в детском исполнении, а за ним вчера, ходя со мною, и Михайло Морозов тоже… К. Коровин, Серов — летают по выставке, ликующие от успеха Пищалкина и от родного декадентского перекидания, прародителями которого и распространителями которого считают себя».
Чудесный отрывок! Итак, Серов еще до «Мира искусства», до Дягилева и Бенуа, — декадент. Лишнее подтверждение того, как безответственно бросались этим словом. И лишнее подтверждение широты взглядов Третьякова, его отношения к новому искусству.
Да о чем там говорить, когда сам Третьяков, отвечая на упрек Стасова относительно приобретения «Христа в пустыне» и «Майской ночи» Крамского, писал ему: «Никак не могу согласиться с вами, чтобы наши художники должны были писать исключительно одни бытовые картины, других же сюжетов не отваживались бы касаться».
Но вместе с тем Третьяков мог выслушать совет и последовать ему, если этот совет был не раздраженной отповедью сектанта, а обоснованным мнением искренне взволнованного человека. Такова история с приобретением картины Ге «Что есть истина?»
Третьяков не был почитателем искусства Ге и не купил эту поистине замечательную вещь, полную драматизма, психологической насыщенности, необычно трактующую евангельскую историю. Третьякову написал письмо Лев Толстой.
В очень спокойном тоне, убедительно Толстой изложил Третьякову свой взгляд на эту вещь, на ее значение и место в русском искусстве.
Ге очень большой художник, и «Что есть истина?» хоть и не наделена чисто живописными достоинствами, настолько глубоко раскрывает психологию изображенных на ней людей, настолько остро передает драматизм ситуации, и притом с предельным лаконизмом для такой сложной темы, что ее нельзя не признать выдающимся творением.