И Третьяков, вняв совету Толстого, купил картину.
Серов, Остроухов, Боткина знали обо всех таких случаях, которых немало было за многолетнюю деятельность Третьякова, и безусловно правы были, считая традицией галереи широту взгляда на искусство и терпимость. Они считали, что каждая талантливая картина достойна быть в галерее, но преимущество, конечно, должны иметь не отживающие, а нарождающиеся таланты и направления, тем более что в завещании, по которому Третьяков оставлял деньги на дальнейшие приобретения в галерею, было сказано, что приобретения эти должны отражать «поступательное движение русского искусства».
Если бы все зависело только от Серова, Остроухова и Боткиной, дела шли бы отлично. Но в Совете был еще один член — гласный думы Иван Евмениевич Цветков.
Цветков был настоящим олицетворением косности. Гнуснее противника Серову и Остроухову трудно было придумать.
Все новые направления в искусстве он, как это и полагается, считал сплошь «декадентскими» и называл «исчадиями адовыми». Он даже умудрился заказать себе при жизни надгробный памятник по проекту Васнецова, «чтобы, изволите ли видеть, не вздумали еще декадентского соорудить».
Став членом Совета, Цветков делал все, что мог, чтобы в галерею попадали картины, соответствующие его вкусу. Разумеется, ему это не удавалось — он был один против троих, но за его спиной стояли многие: наиболее реакционные гласные думы, профессора Академии художеств, даже некоторые художники. Он сумел перетянуть на свою сторону вдову Третьякова — Веру Николаевну. Ну где же ей, старушке, было понять новую живопись, когда ее и многие молодые не сразу понимали. И она твердила вслед за Цветковым: «Чтобы все было как при Павле Михайловиче».
Какое это было счастье, что в Совет выбрали Александру Павловну! Серов с радостью встречает сообщение об этом и замечает в письме Остроухову: «Она наша ведь».
Но Цветков не сдавался. В ответ на каждое приобретение в думу летели его доклады и особые мнения.
Остроухова он ненавидел люто. Со своим недалеким умишком он не мог, конечно, разглядеть того, что первую скрипку здесь играл Серов, а не Остроухов, хотя для всех причастных искусству людей это было секретом полишинеля. «Пополнение ее (то есть Третьяковской галереи), — пишет Грабарь, — шло планомерно и удачно, особенно благодаря вдумчивому и настойчивому Серову, благотворно влиявшему на взбалмошного Остроухова. Серову не раз удавалось удерживать последнего от опрометчивых покупок и, с другой стороны, настаивать на покупке вещей, галерее необходимых. Через Серова на жизнь Третьяковской галереи оказывал свое влияние и „Мир искусства“: „Дама в голубом“ Сомова, картины Врубеля и многое другое едва ли попали бы тогда в галерею без нажима Серова и „Мира искусства“. Но временами Остроухов все же упрямился, наотрез отказываясь идти на поводу Серова, и тогда попадали в галерею вещи сомнительного качества и не попадали в нее нужные».
Впрочем, такие бунты случались редко.
«Он выбрал себя в помощники Серова, — писал об Остроухове А. Эфрос, — и умел его слушаться». Какая замечательная фраза! Она точно определяет роль Серова в Совете галереи. Он здесь, как и в «Мире искусства», не самая яркая, но самая значительная фигура.
Как и всюду, сдержанный, немногословный, Серов на заседаниях Совета не горячился. Большей частью даже вообще не говорил. Сидел хмурый, словно бы рассерженный. Закусив папиросу, рисовал на положенном перед ним листе бумаги. После заседания рисунки сминал и бросал в корзину, только изредка забывал на столе. (Три таких рисунка сохранил сотрудник галереи Мудрогель.) После заседания отмечал в протоколе: «согласен» — «не согласен» и уходил.
И вместе с тем вникал в самые прозаические мелочи: как ремонтируют здание, как и чем и сколько раз покрывают стены и потолок. Неизменно руководил экспозицией. Молча ходил по залам, смотрел, что-то обдумывал, примерял в уме. Потом тоже молча — указывал на картину и на место, куда ее повесить. Иногда, когда экспозиция была сложной, рисовал эскиз. И всегда получалось удачно.
И эта молчаливость, таившая в себе, казалось, какую-то скрытую силу, подавляла «величественного» (как называл его Серов) Ивана Евмениевича.
Остроухов же был горяч, не терпел возражений, до изнеможения готов был спорить, так что нередко заседания Совета превращались в поединок между ним и Цветковым, и Цветков ненавидел Илью Семеновича. Он даже кличку ему дал совершенно в своем стиле — «Илья Непутевый». Он исподволь вел подкоп и едва не добился своего.
В январе 1902 года в газете «Новости дня» появилось интервью академика живописи Михаила Петровича Боткина.