Наконец, в воспоминаниях о Серове: «Искусство Серова подобно драгоценному камню: чем больше вглядываешься в него, тем глубже он затягивает вас в глубину своего очарования. Вот настоящий бриллиант. Сначала, может быть, вы не обратите внимания: предмет скромный, особенно по размерам, но стоит вам однажды испытать наслаждение от его чар — вы уже не забудете их».
Итак, одна и та же мысль, даже один и тот же образ, почти те же слова: в 1903, 1907, 1911 и 1912 годах. Это мнение истинное, десятки раз обдуманное.
Почему же Репин отступил от своего правила: долго вглядываться в работы Серова, прежде чем оценивать их? Его подвела, как всегда, запальчивость.
Ведь он же знал и тогда, что сказал год спустя: «Серов всегда так нов, правдив и художествен, что его надо знать, любить, и только тогда зритель поймет, оценит его и будет в больших барышах. Но для такого отношения надо быть исключительным любителем.
Наши заказчики, и особенно ученые, книжные люди полны столь излюбленными банальностями; требования их — установленные традиции отживших уже вкусов».
Еще одно высказывание Репина в те дни, когда были опубликованы его воспоминания о Серове. На вечере, посвященном годовщине смерти Серова, Репин встретился с Шаляпиным.
Художник Шемякин передает их беседу: Шаляпин спрашивает Репина: «„Как вы, Илья Ефимович, понимаете реализм в искусстве?“ „Реализм различно понимается в каждую эпоху“, — почти не задумываясь, отвечает ему Репин. Я тут же записал эти замечательные слова».
Оставим на совести Шемякина оценку этой декларации. Люди всегда знали то, что сказал Репин, и это давно уже стало трюизмом. Важно здесь другое: Репин придерживался этого мнения. Неужели же он для картины Серова сделал исключение, не понял ее подлинного реализма, «различно понимаемого в каждую эпоху»? Неужели остался на уровне тех, чьи требования — «установленные традиции отживших уже вкусов»? Ведь он знал и любил Серова, восхищался тем, что он «всегда так нов, правдив и художествен».
Нет, Репин понял, конечно, но понял не сразу: «Все произведения Серова даже самые неудачные, не доведенные автором до желаемых результатов, суть большие драгоценности, уники, которых нельзя ни объяснить, ни оценить достаточно.
Вот, для примера, его „Ида Рубинштейн“. В цикле его работ эта вещь неудачная, об этом я уже заявлял, и устно и даже печатно. Но как она выделялась, когда судьба забросила ее на базар декадентщины».
Не будем строго судить Репина за произвольное заключение о том, что «Ида Рубинштейн» не доведена Серовым «до желаемых результатов». Единственный судья здесь сам автор, а он был иного мнения. Важно то, что Репин хоть и продолжает называть портрет неудачным, но уже наряду с другими серовскими произведениями считает его драгоценностью, уникумом, который «нельзя ни объяснить, ни оценить достаточно».
Это в 1912 году. А позже? Позже, к сожалению, ему не приходилось высказываться об этом портрете. Но он, сумевший подняться над своими временными заблуждениями в оценке Галлена, мог ли он не понять впоследствии всю глубину и прелесть, всю искренность одной из замечательнейших работ своего любимого ученика?!
Однако вернемся к событиям тех дней.
Художественная молодежь с восторгом приняла работу Серова, увидев в этом направлении его искусства твердую опору для себя.
Авторитетом Серова портрет Иды Рубинштейн узаконил стилистические поиски многих молодых русских художников, в частности его учеников Петрова-Водкина, Сарьяна. Отчасти оглядываясь на молодежь, отчасти работая рядом с ней, Серов создал самое выдающееся произведение в этом направлении.
Бенуа был в восторге. «Ида Рубинштейн» повергла его во прах перед другом. Он торжествовал победу Серова, как свою. Он был доволен. Восхищен. Его статья о римской выставке — сплошной панегирик Серову.
«Прекрасна была мысль предоставить целую комнату Серову. До сих пор Серов не был как-то оценен на Западе. Все принимали его за „трезвого реалиста“, за „продолжателя Репина“, за „русского Цорна“.
Ныне же ясно, что Серов просто один из чудеснейших художников нашего времени. Настоящий красавец-живописец, „классик“, занимающий обособленное, совершенно свободное, самостоятельное положение. Серов есть Серов, один и особенный художник. Если уж короновать кого-либо на Капитолии за нынешнюю выставку, так это именно его и только его.
И вот Рим ему не вредит. Можно сколько угодно изучать Веласкеса у Дории, Бартоломео Венето и Бронзино в Корсини, рафаэлевские портреты на ватиканских фресках и после того все же изумляться благородству Серова, его гордой скромности, его исключительному вкусу. Все лучшие портретисты наших дней позируют, кривляются и шикарят. Не меньше других — Уистлер, не меньше других — Цорн, Бенар, Бланш, Зулоага, Лавери.