Забавин тоже был немного шокирован такой случайностью. Это ж надо было чтобы машина заглохла именно возле этой станции метро, в которое он не спускался уже пару лет. Молчал, рассматривал виднеющиеся из-под шапки и красного палантина части лица: нос с лёгкой горбинкой, вытянутые к вискам светлые глаза в густой опушке русых ресниц, высокие, острые скулы, рот, слишком широкий и пухлый для такого худого лица. Губы скрылись за слоями намотанного на шею шарфа, показывая, что парень перед ним чувствует себя неуютно, растерян и явно шокирован этой встречей. Именно по этому красному палантину Альберт и узнал Единорожека. Он видел его в тот день, уткнувшимся, как и минуту до этого, в телефон, дышащим на свои замёрзшие пальцы, глаз сам зацепился за это яркое пятно. Но сразу не сопоставил, не сложил одно с другим, потому что, идя за подарком, не рассчитывал на что-то неординарное (это сейчас не про подарок). Это было бы слишком сказочно, зефирно-романтично, чтобы после стольких месяцев виртуального общения, решившись (ну, как решившись – Единорожек его в открытую вывел на «слабо») на встречу в реале заполучить сразу два подарка: и вязанного мишку, и красивого парня, самолично шагавшего к нему в руки.
Женька, сбросив, наконец, с себя оцепенение, зашевелилась, пытаясь освободить свою руку, которую всё ещё держал Забавин, но тот лишь сильнее сжал пальцы и дёрнул её на себя:
— Ты куда-то спешишь?
И ей бы обмануть, но стоящий перед ней мужчина действовал на неё, как удав на кролика – полностью лишал воли. Голова в ответ на вопрос сама закрутилась из стороны в сторону, обозначая «нет».
— Тогда, может, выпьем кофе?
Волшебник так и не отпустил его руку, словно боялся, что Единорожек снова сбежит, растворившись в толпе. Вёл парнишку за собой, мечтая не о посиделках в кафе, а о том, с каким бы удовольствием запихнул бы его сейчас в такси и увёз к себе на квартиру. Не знал о нём ничего, не видел толком, даже голоса не слышал, но тянулось к нему то, что в книжках звалось душой, и во что Забавин уже давно не верил. Тот шёл, но как-то нехотя, будто сдерживало его что-то. Ну хотя бы поговорить можно?
Центр города на то и центр, кафе на каждом шагу. Женька даже не удивилась, когда Забавин проигнорировал ближайшее. Глянул в окно на переполненный посетителями зал и зашагал дальше. Непонятно, сколько бы они ещё ходили по закоулкам, пока не попалась тому на глаза неприметная вывеска, вещающая, что в подвале за углом их ждал чудесный, сваренный по старинке в джезве, кофе.
Почти пустое помещение было окутано полумраком и еле слышной соул-мелодией Sittin' On[1]. Забавин, наконец, отпустил Женькину руку, резво скинул с плеч пальто, и она поняла, что ей тоже придётся разоблачиться. Отвернулась, не специально долго возилась с молнией своего пуховика, просто от нервного тремора пальцы плохо слушались. Утешала себя, что это всего лишь кофе, поговорят и разойдутся. Всё-таки некрасиво вот так враз обрывать многомесячное, хоть и виртуальное, общение. Шапка и пуховик отправились на вешалку, красный палантин остался на месте. Женька оправила взъерошенные волосы, ссутулилась, стремясь скрыть наличие груди и села напротив мужчины с интересом её рассматривающим. Без верхней одежды от взгляда того стало неуютно втройне, и она с преувеличенным вниманием уставилась в лист меню.
— Тебя как звать, Единорожек? – Волшебник выглядел расслабленным и довольным. Улыбнулся, ожидая её ответа, а у Женьки от этого лукавого изгиба его губ во рту пересохло.
— Женя, — совладав с не слушающимся языком, ответила она.
— А меня Егор.
Это имя ему очень шло, короткое, но ёмкое, твёрдо звучащее, враз перечёркивая «Альберта Забавина», который казался теперь каким-то клоунским псевдонимом.
— Выбрал?
Обращение в мужском роде разрезало воздух над Женькой невидимым хлыстом. Она дёрнулась, больше от совестливого раскаяния, что обманывает, чем от неприязни, что её воспринимают как парня, и, не глядя, ткнула пальцем в меню. Егор, может быть, и был удивлён её выбором «Кофе по–ирландски», но вида не подал, сделал заказ и вернулся к расспросам:
— Сколько тебе лет?
— Двадцать, — и тут же, спохватившись, зачем-то добавила, — скоро двадцать один.