— Далеко?
— До Аламо — точно. Скорее всего — еще дальше. Короче, одну готовь, а вторую отправляй туда прямо сейчас.
— От вашего имени? Моих полномочий…
— Да!!!
Она перевела взгляд на меня.
— Ну что? Покажешь девушке окрестности?
— Кате?
— Мне!
Я пожал плечами.
— Раз выбора нет, так пуркуа бы не па?
Светлана как-то враз стала серьезной донельзя.
— Выбор есть всегда.
И пошла куда-то, не знаю куда. Мы с Фокли посмотрели друг на друга, синхронно пожали плечами и пошли следом.
Озадачив «яйцеголовых», Катя плотно занялась «собеседником». Опять! Чем дольше занималась, тем больше непоняток вытанцовывалось. Камеры наблюдения его как будто не замечали — точнее, на нем не «сосредотачивались». Расширение круга «источников» помогло. Номер «мерса» всплыл на камере заправки, но база данных отчего-то отказывалась находить и машину, и тем более хозяина. А всплывший в памяти номер жетона просто вогнал в ступор — ей, с её уровнем допуска, в информации было отказано. Серьезный человек, представляющий серьезных людей… Ещё на базе «Россия», когда он впервые заговорил с ней четыре с лишним года назад, она попыталась узнать, кто и что, собственно, этот мужчина. С тем же результатом. Все предыдущие встречи, как, впрочем, и эта, происходили во время неких ситуаций, но раньше столь радикальных методов им не предлагалось. И что теперь ей делать?
Кому как, а мне эта оперативно-воздушная прогулка не доставила никакого удовольствия. Вот прям от слова «вообще». Светлана же, похоже, выездом «на природу» наслаждалась — глаза горели, волосы развевались… А мне как с самого начала — громко и дует — не легло на сердце, так с каждой минутой впечатления становились всё хуже и хуже. Вибрации достали, пока летели, прилетели — на смену ветру и трясучке пришла жара и тонкие нотки тухлятины, усилившиеся в ходе экскурсии по местам моей «боевой славы». Пока я показывал в лицах, как и откуда я «стартовал в вечность», всё было ещё более или менее приемлемо, но когда один из прихваченных с собой экспертов (уж не знаю в какой области) сперва открыл дверь в господский салон «линкольна», замутило всех. А ведь я предупреждал! Нет, блин, мы на слово не верим! То же самое я утверждал насчет «крузака» — каков был результат, а? «Там будет вонять и не будет ничего интересного!» Не, все, наоборот, подошли поближе, а наш главный герой — па-баам! — натянул респиратор!!! Блядь, не противогаз, не акваланг — респиратор! Я, убедившись в твердости его намерений, отошел сам и силком оттащил Светлану. И вроде порядочно, метров на десять, но слегка приоткрытой двери нам и там хватило. Вдобавок рука одного из тел свесилась, и пока этот естествоиспытатель пристраивал её на место, чтобы закрыть дверь, любопытствовавшие сполна получили и зрительных, и обонятельных впечатлений… Вдобавок он умудрился перепачкаться в собственном обеде, так что летел обратно он в одних трусах. Отмывать его было банально нечем.
Вскоре после окончания экскурсии Светлана, оставив человек пять «часовых», скомандовала «возврат». С собой орденцы увозили содержимое «комнаты радиолюбителя» и все бумажки из офиса — за остальным должен был прийти наземный конвой… А мне на обратном пути сплохело настолько, что собственно прилет я уже и плохо помню. Но в лазарет я хоть и под руки, но дошел вроде бы своими ногами. И всё, «баста, карапузики, кончилися танцы!». Спекся я.
Глава 2
Первая неделя, как меня позже проинформировали, прошла для меня в полубреду. Я периодически всплывал из горячечного омута, что-то пил, если давали, и опять проваливался в крайне интересный и захватывающий мир галлюцинаций и фантазий, не всегда приличных. Из того, что помню от этих кратких «очухиваний» — полное отсутствие физических болей и наличие душевных. Вторые сопровождались явлением условно-погребенных мной людей и претензиями из разряда «не по-христиански это». Потом некоторое время преследовала маета за оставшихся в чёрт знает какой дали неблизких родственников, причем обидно было, что прежде они как-то не горели желанием со мной общаться, а теперь нате вот, вплоть до внучатого племянника годовалого толпились и причитали «как же мы здесь без тебя, надёжа наша и опора». В фантазиях чаще всего фигурировала Катя, причем вовсе не эротическими эти фантазии были! Никаких плодов немецкого народного кинематографа! Наоборот — мы с ней гуляли, в кино ходили, в музеи — в Третьяковку и в Русский, и разговаривали обо всем и ни о чем. Потом отстали и они — и фантазии, и родственники. Это, по словам Лайзы, медсестры, случилось на шестой день моего «медузного» времяпровождения в больнице. Как раз в это время она дежурила. Не успела она возрадоваться, что у меня температура свалилась до 37,8, как я, открыв глаза, что-то прокаркал. Она мне выпоила грамм сто воды, я сказал ей «дзенькую бардзо» и захрапел, ещё толком глаза не закрыв. И спал, изредка просыпаясь, четыре дня. Вот тогда-то я веселых и фривольных «живых картинок» насмотрелся! Уже без Кати, но очень живенько и увлекательно. Воспоминаний на последующую декаду хватило с лихвой. Больше мне ничем заниматься не разрешали — не то что вставать — читать нельзя было. Лежи типа и думай о своем поведении. Допускались только походы на горшок и в душ. Даже есть заставляли полулежа. И переубедить их не получалось никак: при первой же попытке взбунтоваться пришедший лечащий врач — через специально пришедшего Ивана — объяснил, отчего он настаивает на максимально горизонтальном моем времяпровождении и что последует, если я буду продолжать бунты и самоволие. Я подчинился, так как ни обещанная искусственная кома, ни лекарственное обездвиживание меня как-то не возбудили. Пришлось терпеть, пока организм при поддержке медицины не выведет всю ту срань, которой он умудрился набраться всего за сутки пребывания на Новой Земле. А любые раздражители очень плохо влияли на… Да на всё! А проверять, истина это или медицинские байки, мне как-то не хотелось.