Про доктора надо сказать отдельно. Пухлый такой негритос, именно пухлый, не толстый, и именно негритос — с виду как пупс эдакий, детская кукла годов пятидесятых. Вдобавок со «звездой Давида» на шее он, как потом выяснилось, существовал в двух ипостасях. Если всё было хорошо — док был весел, бодр, сыпал шутками (я их не понимал) и производил впечатление эдакого живчика. Таким я его увидел в день, когда он, улыбаясь, заявил, что всё «олл райт» и мы переходим к восстановительной терапии с завтрашнего дня. Вторая, когда хоть что-то нехорошо, убивала напрочь не только больного, но и окружающих. Он становился нуден, дотошлив, скучен, придирчив и скандален — чума, в общем, а не человек. А когда он мне объявил, что «мы переходим…» — я поневоле напряг булки. По словам Ивана — он после «работы переводчиком» иногда забегал и, посоветовав быть настороже, объяснил, что к чему с доктором. А мне, честно говоря, было фиолетово — главное, что каждый раз, когда он меня осматривал, он перчатки надевал. А про свою персональную ориентацию я его предупредил в первый же день «терапии». Ну как «предупредил» — напрямую и ляпнул, что ничего против него как человека не имею, даже наоборот, спасибочки ему за лечение. Но первая попытка подкатить ко мне его шары кончится отрывом этих шаров вместе с сопутствующими вытребеньками типа семенников, проток и предстательной железы. «Пардон, май френч», но жизнь такова, какова она есть, и больше никакова. Док, к слову, предупреждение воспринял вполне нормально. Ну без разочарованных вздохов и слез. Хорошо, сердце ему не разбил!
Так что две недели я провел, как в санатории широкого профиля. Помимо разнообразных процедур, не всегда мне понятных, и лечебной физкультуры мне за четыре посещения мной стоматолога привели в порядок мои изрядно побитые жизнью бивни. Причем это не я к зубодеру с флюсом прибежал, а вовсе наоборот. Сижу, кручу педали велосипедного тренажера, бац — открывается дверь и здоровенная, явно за метр девяносто, тетка зовет с собой. Ну как Юровский из анекдота: «Гражданин Романов, пожалуйте в подвал! Фотографироваться!». Я и пошел — и впечатлений было… Для начала она мне зачистила весь окаменелый никотин на зубах — та ещё процедурка. Причем эта громила мало того, что меня в кресле зафиксировала, так ещё в пасть расширитель вставила! Я и так на измене, а она ещё шуточками с медсестрой обменивается! С сексуальным подтекстом! Видел бы это со стороны — сам бы ухахатывался, однако роль главного действующего, точнее, бездействующего, лица мне не понравилась. А потом за три посещения эта извергиня-хохотушка зашпаклевала мне все дырки в зубах. Но это — физиология, телесные, так сказать, страдания. Они — на виду. А вот душевные тягости и мысли о чем попало — не, хорошо, наверное, что мне ими делиться было не с кем. Закопали бы. Однозначно. Кому такой анфан террибль нужен? А я такой, и терриблей от меня — это мягко сказано. Практически — это только начало!
И вот выписывают меня наконец! Радость-то какая! Принесли одежку мою, чистенькую выглаженную, я переоделся, меня проводили до дверей — и, попрощавшись, оставили одного. Вышел я на улицу, подумал недолго и отправился искать капитана Фокли. А кого ещё, Ивана? Надо ж документы получить и вообще, хоть напутственный пинок в новую жизнь…