И второе, что беспокоило девочку, ощущение контроля и безопасности во время пожара. Из-за стресса могло привидеться всякое. В том числе, что пламя, словно живое, переместилось к потолку, когда рыжий рванул к двери. Тем не менее, осадок остался неприятным и странным. Это же не книжный мир. В реальности неодушевленные вещи не двигались.
Послышался звук поворачиваемого ключа. Щелчок. В прихожую зашли. Судя по тяжелым шагам – отец. Выдвижная дверь, ограждавшая вход от остальной части квартиры отъехала в специальный проем в стене. Затем включился свет – зажглась лампа над обеденным столом. Альберт положил дипломат из натуральной черной кожи, купленный за баснословную сумму (мужчине нравилось подчеркивать состоятельность), на один из стульев, начал расстегивать запонки на белоснежной рубашке.
- Чего сидишь в темноте?
Эшли вздрогнула. За время размышлений солнце скрылось окончательно, диван утоп в темноте комнаты. Она не думала, что ее заметят. Альберт же заметил шевеление и силуэт сразу же. В коридоре обнаружилась единственная пара школьной обуви, поэтому мужчина не ломал голову, гадая, кто прилег в гостиной.
- Не хочешь отвечать? Бойкот продолжается?
Для Эшли баритон показался чужим. Девочка предположила, что это из-за открывшегося прошлого. Известное о папе – лишь часть истины. И, несмотря на показательное неприятие смены обстановки, дочери было неприятно узнать про детство отца от постороннего. Почему он решил переехать сейчас? Почему не рассказывал о городе? И, главное, насколько велико влияние Абрамсонов? Про тех, кто на вершине, слухов пускали больше или меньше? Вырвался еле слышный смешок. Как быстро Эшли смирилась с происхождением и начала искать выгоду в приобретенном наследии.
Мистер Абрамсон исчез на кухне. Открылся холодильник, звякнули бутылки. Через секунду мужчина вернулся с бутылкой воды.
- Как день?
Альберт сделал глоток и нажал на второй выключатель. Вспышка ударила по глазам – зажглась люстра над диваном: треугольная, со вставками, сделанная по специальному заказу. Эшли зажмурилась. Вопрос всколыхнул неприятные воспоминания, поэтому отцу предстало крайне недовольное выражение лица дочери: обида и злость в каждой клеточке. Глава семейства покачал головой. Он надеялся, что к концу недели старшая сдасться. Унаследовав его упертость, Эшли умудрилась взять от бабушки привычку прикидываться слепой и беззащитной, хотя прекрасно умела отбиваться как словесно, так и физически. Три недели носила костюм ущемленной. Но времени играться нет. Абрамсоны в шаге от возвращения на пьедестал. Сегодня последний шанс достучаться до спящей настоящей сущности Эшли, пусть та и не знала, какие еще перемены грядут в ее жизни.
Обстановка в гостиной соответствовала столовой - винтаж. У левой стены расположился домашний кинотеатр, который с момента заселения никто не включал. У правой - семейный портрет в посеребренной раме над музыкальным центром. Эта зона отведена под отдых. Угловой диван стоял по центру. С обеих сторон от дверного проема уместились стеллажи с резными ручками. Саму дверь не установили и не собирались. Белая мебель, узорчатые обои в сине-голубых тонах и ламинат в тон.
Привыкнув к свету, Эшли протерла глаза.
- Как прошел у меня четверг? - переспросила она с сарказмом, отметив, что папа не приблизился, оставшись у обеденного стола. Дистанция, олицетворявшая конфликт, возникший между отцом и дочерью.
Обвинение в поджоге. Стоило ли посвящать? Мистер Абрамсон устраивал жизнь на новом месте, а про ребенка забыл. Уверен: в глуши детям будет лучше. И Роберта все устраивало. А дочь отказывалась примиряться и попала в немилость. Статус важнее, чем ее проблемы. Если рассказать правду, отругает, скажет, что сама накликала беду. Оставили бы в старой школе - не пришлось бы терпеть издевательства.