Иногда Митчелл вспоминал о том времени. Отделение двигалось быстро и ползком. Всюду шли стычки и попасть под перекрёстный огонь — самое страшное, что только могло случиться с бригадой. Лупят из всего, что есть и со всех возможных сторон. Порой доходило до того, что проходя мимо ещё целой высотки, республиканская пехота встречалась с отрядами противника, который открывали огонь со стороны улицы и со стороны окон, то шанс остаться в живых сводился к несчастным пяти процентам, стремительно приближаясь к проклятому нулю.
Митч редко выходил в рейды или патрули. Он боевой инженер и на войне занимался починкой всего, что было связна с боевой техникой и связью между отделением и штабом. Ему, как к примеру Эмме и Райли, не приходилось ползком преодолевать пару километров, чтобы удостовериться, что теперь можно идти гуськом. Улица для Митча была слишком тесным местом; слишком большим и одновременно узким, где развернуться можно только в ещё целом, не разрушенным взрывом доме.
Улицы Фронтира-12 были разными. Корпоративные районы вычищались дочиста, а вот жилые, построенные в стиле старой земной архитектуры, унаследовали чёрный асфальт, лавочки, и сотни маленьких забегаловок абсолютно повсюду. Митчеллу, стоило тишине и покою окутать его, тут же чудились давно минувшие битвы, долги дни, проведённые в окопах или же заброшенных домах, где в окне установили пулемётную точку. Как один лишь взгляд на спокойную улицу, где поток мирных, вечно занятых граждан плыл против его направления? Почему одно воспоминание могло вернуть в страшные времена, которые человек запретил себе вспоминать?
Кто-то бы назвал это панической атакой, посттравматическим синдромом и они будут правы. Но Митч назвал бы это жизнью. Так или иначе, всё в этом мире живёт и меняется. И годы, проведённые им в боях на улицах разрушенных мегаполисов сменились мирными временами на улицах, где жизнь била ключом, где людям не приходилось ютиться около огня или же ночевать подвалах, надеясь, что очередной снаряд не разрубит и без того хрупкую нитку жизни. Улица, на которой идут бои или же мирная без признаков ненависти и страха, была живой клеткой города. В первом случае она была вынуждена терпеть паразитов, что медленно сжигали её, а во втором: клетка жила, развивалась, расширялась.
Митч хотел бы забыть в своей жизни много чего, правда. Он бы с радостью вычеркнул бои за десятки улицы, что он пережил. Он бы с радостью забыл, когда на одной из улицы наткнулся на тело убитой арканки, закрывающей руками недавно родившегося ребёнка… и во имя всего святого, он отдал бы всё, лишь бы забыть улицу, на которой впервые убил. Но жить после этого ему было бы скучно. Столько анекдотов забудется… потеря потерь для союза галактических юмористов! Да, потеря.
— Митч, у тебя шаурма потекла… — Прочавкала Андромеда, доедая вторую шарму, купленную ей по акции. Орион с трудом пытался покончить с первой, а Митч, заблудившись в своих воспоминаниях, не заметил, как соус с верхушки замарал его руки. Помотав головой, Митчелл, как ни в чем не бывало, облизал руку и совершил первый, блаженный надкус.
Глава 8. Клетка
Я застрял в себе, и всё свёл на нет,
Но я нашел, где-то там ответ.
Выходя из тьмы, просто став собой,
Перестав быть тем, кем я был с тобой.
Linkin Park — Numb (cover Radio Tapok)
***
Нежный, наполненный материнский любовью, теплом и заботой голос, всегда преследовал Фейт Элрит. Хотя, это мерзкое слово «преследовал» не имело ни какого права относиться к голосу, что с раннего детства оберегал Фейт.
Все говорили ей, что это лишь последствия её боли и травмы. Что её родители не смогли уберечь её, так как погибли в ходе какой-то там войны. Но Фейт знала правду. Её бросили. Её возненавидели, как только она родилась. Младенцы не помнят себя? Ха! Фейт всё помнила. Каждую секунду — лицо биологической матери, искривившееся в призрении и страхе. Женщина, что породила её на свет, оставило дитя с нескончаемыми мигренями, пока у биологического отца не нашлось смелость сдать ребёнка в приют.
И даже когда малышка без остановки плакала, голос был с ней. Баюкающие пение, нежное, как касание шёлка и теплое, как прикосновение любимого человека в самый лютый мороз.