Будучи совсем мальцом, Орион боялся ночного времени. Это был не просто детский страх темноты или желание вызвать у родителей жалость, чтобы они проявили заботу к нему, которой не дождёшься от родителя-монарха. Нет, Орион всю свою жизнь считал, что темнота скрывает в себе нечто потустороннее. Некоторые псионики сравнивали темноту ночи с Пустотой — измерением, откуда пришла пси-сила, нарекая её Тьмой. Первые Святые Проповедники — великие правители древней Валькирии, объединившиеся после долгих войн, считали пси-волны не каким-то божественным даром, а проклятьем, которое нужно было сдерживать. Потом, когда Первые Проповедники сгинули, на их место пришли те приемники, что почувствовали безграничную мощь псионики. Тьма, которую изображали беспросветной бездной, стали Пустотой, в которой, как бы иронично этого не звучало, пустоты не было.
Мысли Ориона всегда метались от страха перед темнотой, до желания ринуться боем к тем чудищам, что скрывались в ночи.
Чаще всего юный канцлер находил забавным свои размышления. Он и его народ — всего лишь осколок былой славы тех валькирианских флотилий, что умели сражаться с честью. Безымянные Охотники принесли разлад и смуту. Они уничтожили Землю — колыбель человечества, вместе с половиной их родной Солнечной Системы.
Орион долгое время думал, как можно искупить эту ошибку. Как можно завоевать прощение целой расы. Если бы так поступили с его миром, он бы до конца жизни скитался с желанием убивать виновных.
А что насчёт прегрешений его рода? Фаргоны не такой значимый род дворян, ставший королевской династией только благодаря умению торговать и договариваться с другими дворянами, хотя почившая во время битвы за Фронтир-12 матушка — Каселия, всегда твердила, что в её детях, только благодаря их отцу, течёт кровь Старших Королей Валькирии. Сестрица Ориона — Андромеда, во всём соглашалась с матерью, пусть и не всегда слушала её приказаний. Авалон, погибший со своей королевой, отец Ориона, всегда мыслил так, будто он — тот, кто искупит грехи всех королей прошлого.
Ориону не хотелось думать, что он похож на кого-то из своих предшественников. Это была неправильная мысль, искажавшая сознание. Его разум был наполнен размышление обо всем и сразу, но не было в нём порядка и системы. Юный канцлер никак не мог собраться и думать о насущных делах. Его тянуло в прошлое, когда честь и незапятнанный кровью невинных клинок были показателем доблести и достоинства короля. Но были ли в галактике невиновные кроме ещё не разумных детей, чьё детство было схоже с теплом звёзд, греющих холодный космос?
Орион надеялся, что мысли не приведут его к какой-нибудь опасной дороге, что станет последней в его жизни. Всё, что ему хотелось, хотя бы на пять минут оказаться не способным мыслить и думать. Всего-то пять минут спокойствия, беспробудного состояния, выйдя из которого, придётся вернуться в болезненный мир повседневных раздумий и сомнений.
Всё, что так хотел Орион — это понять, куда его ведёт бесконечный поток мыслей, что каждый день отягощал его жизнь головной болью и мигренью. В конечном итоге, Орион герат Фаргон — Первый Канцлер Старой Валькирии, медленно стал погружаться в столь желанный сон.
Мир, являющийся во снах, либо прекрасен, либо ужасен.
Ориону в кой-то веки не снилась битва за Фронтир-12. Не было кошмаров, связанных с войной на Порубежье. Не было наслаждений по ту сторону сновидений.
Во сне он был свободен он всех мыслей, что тяготили его.
О том кто он и в чем его предназначение. На это есть завтрашний день и вся его жизнь. И перед тем, как полностью окунуться во власть мягких перин, Орион сказал себе, что завтра точно будет лучше, чем вчера. Завтра будут новые, свежие мысли, на разбор которых уйдёт уйма сил.
Глава 16. Одиночество
I Walk With Ghosts — Scott Buckley
***
В своей жизни Арерра Райдер слишком много боялась.
Когда родился её сын, она не нашла в себе силы успокоить плачущего младенца, и это пришлось делать медсестре, которая не могла управиться с горькими слезами новорождённого. Даже десяток опытных врачей не справились с болью младенца, вызванных из-за псионных мигреней.
Когда уставшие от детского плача врачи умоляли Арерру взять ребёнка на руки и накормить его, считая, что дело было в голоде, Арерра просто-напросто смотрела на ревущего младенца, не веря, что породила его на свет. Быть может, как позже она себя успокаивала, это был послеродовой шок. Но в глубине души, она чётко знала, что это всего лишь её страх, с которым она не смогла совладать.