Глава 5. Вдох
Стыдно было покидать мир, который считал неприступным. Своим. Родным.
Но в тот день всё быстро поменялось.
Эволюция заложила в нас такую прекрасную вещь, как инстинкт самосохранения.
Иногда он становится сильнее, если мы не справляемся с ним при помощи принципов, чести, злобы.
Но самое главное — это то, что жить хотят все.
А те, кто думают о смерти, в три раза сильнее хотят жить.
Слова военного психолога, принимавшего беженцев на фрегат «Золотой мост».
****
Томас Райдер потерял всех своих детей.
Старший сын, Генри, погиб год назад, на границе, оставшись прикрывать отступающих сослуживцев и целой многомиллионной колонии. Средний сын, Дэвид, погиб вместе с матерью — Марией, во время теракта. Томас много времени потратил, чтобы отомстить за жену и сына. Он нашёл валькирианца, заложившего бомбу и того человека, который нажал кнопку детонации. Томас впервые за жизнь убил. И сделал это слишком жестоко, заставив уйму людей смотреть на то, как два тела медленно сгорают на центральной площади международной станции, названную в честь мира между разумными расами галактики. И вот, сейчас, его младшая доченька Карен, умирала после тяжёлых родов. Её муж погиб как герой. Её брат Генри остался прикрывать отход войск и колонистов, а муж Честер остался прикрывать отход беженцев.
Всё, что осталось у Томаса от дочери, это пищащий на руках младенец.
— Здоровый мальчик. Сильный, здоровый мальчик! — Воскликнула Карен, глядя на сына, в руках у медсестры.
— Поздравляю, три девятьсот! —
Женщина объявила вес мальчика. Томас не знал, как реагировать. Старик слишком сильно переживал за дочь, что за минуту побледнела и закрыла глаза. Медсёстры унесли ребёнка, а Карен, с которой пот лился как с трёх водопадов, ухватила стоящего рядом отца за руку и жалобно принялась просить Томаса, всем телом содрогаясь от боли и страха.
— Я хочу, чтобы его звали Ричардом. Пусть моего мальчика зовут Ричардом. Папа, пригляди за ним, пожалуйста. Я не могу. Я не вижу его. Присмотри за ним, хорошо? Пап? Папа! Папа! Назови его Ричардом. Пусть носит это имя. У него будет счастливая жизнь, я уверена. Такая счастливая, которой у нас не было! Он никого не потеряет, я знаю! Никогда не потеряет! Папа? Папа…пап, мне страшно, будь рядом с ним…. —
Карен затихла и тут же пульс её на специальной панели обнулился. Старика выгнали из палаты и принялись срочно восстанавливать женщину, пытаясь, вернуть её сердцебиение в норму. Но как бы врачи ни старалась, спустя полтора часа борьбы медсестра вышла, и объявила прискорбную новость Томасу.
— Мне очень жаль, мистер Райдер. Вы, можете побыть с ней, пока санитары не прибудут. —
Томас молча вошёл в палату. Его дочка лежала на родильной койке. Сейчас ему пятьдесят семь лет. И всё, что он сможет сделать для внука, это не умереть рано, лишь бы он не остался один. Томас боялся прикоснуться к телу дочери. Вытерев мокрые от слёз глаза, мужчина припал на колени перед койкой и ухватился за безжизненную, холодеющую руку Карен. Внутри него перемешалось абсолютно всю. Боль. Отчаяние. Страх. Ненависть. Желание идти и убивать.
Но всё это меркло перед ней. Перед телом дочери, которой он обещал самую настоящую, роскошную жизнь, в которой она ни в чем не будет нуждаться.
Когда пришла весть о смерти Генри, Карен самой первой нашла Томаса и принялась успокаивать его. Когда не стало Дэвида и Марии, Карен дождалась отца из тюрьмы. Она всюду брала за собой отца, желая, чтобы старик жил и не становился полоумным дураком. Она жила ради того, чтобы Томас не чувствовал себя одиноким, а сам Томас улыбался только потому что это требовалось его дочери. Большего смысла в жизни Райдера не было. Только Карен. Только его милая дочурка, вечно пытающаяся смеяться и жать так, как не могли другие: весело, с чувством гордости от того, что плакала она лишь три раза в жизни.
А теперь она лежала мёртвая. Так сразу и не скажешь, но если посмотреть со стороны, кажется, что она всего лишь откинула голову, чтобы немного отдохнуть. Не скажешь, что она вовсе не дышит и рука её безвольно покоится в руках отца, пережившего всю свою семью. Жену и трёх детей.
Томас почти не дышал. Всё, что придавало ему жизнь, сейчас было в руках у Господа, вера в которого стремительно угасала.