– Ну как она?
– Мне кажется, лучше, – Эрих устало опустился на складной стул напротив, – как здесь?
– Горячо, – щелкнув зажигалкой, Лауфенберг закурил сигарету. Он осунулся, лицо было серым, – над Одером ежедневно такая карусель! – он присвистнул, – наши навели переправу, чтобы отвести войска на тот берег. Нас бомбят, уже трижды потопили, – продолжал он устало, – надо прикрывать. Но сам знаешь, эскадрильи только называются эскадрильями, самолетов в них едва ли не вполовину. Твоя машина исправна? Я послал механиков посмотреть еще…
– Я думаю, она в порядке, – ответил Эрих, глядя, как мелькают огоньки за окном, – готов завтра же в бой.
– Если ремонтники дадут добро, то первым и пойдешь с «Рихтгофен», – согласился Лауфенберг, – «Мелдерс» измотана. «Рихтгофен» я приберег по приказу фон Грайма. Но теперь – ее черед.
– Господин подполковник, – на командный пункт заглянул начальник штаба, – привезли боеприпасы. Прикажете распределить?
– Да, сейчас иду, – Лауфенберг встал из-за стола, – иди, поспи, – бросил он на ходу Эриху, – завтра трудный денек. Впрочем, легких у нас теперь не бывает.
Он вылетел, как только рассвело. Когда же несколько часов спустя диспетчер сухо сообщил на командный пункт, что «Рихтгофен» идет на посадку», Лауфенберг увидел, что ведомый Хартмана садится один.
– Где Эрих? Я не вижу его? – Андрис с тревогой повернулся к Хелене, стоявшей рядом. Она взяла бинокль, желая увидеть знакомый самолет командира «Рихтгофен» – но его не было. Она молча повернулась к Андрису, они посмотрели друг на друга, подумав об одном и том же, но, не смея вслух высказать страшную мысль, пришедшую им в голову. Тут же Лауфенберг выбежал с командного пункта навстречу только что приземлившемуся ведомому Хартмана. Спустя несколько минут тот стоял перед командиром полка.
– Господин майор сам приказал нам возвращаться, – оправдывался молодой летчик, – у него отказала пушка. Еще перед самым вылетом он мне сказал, что что-то не в порядке, наверное, в Дрездене повредили. А механики пропустили, забыли посмотреть, да и времени им не хватило. Большевики же как бешеные на нас набросились, двоих сразу сбили. «Рихтгофен» в воздухе, – кричат, – бубновые, бубновые! Хартман!» Подкрепление вызвали. Господин майор приказал мне по рации уводить оставшихся, а сам сымитировал атаку, чтобы отвлечь их от нас. Бензопровод перебило у него, бак вырвало…
– Вы видели, лейтенант, как самолет майора Хартмана горел? – спросил, прервав его рассказ, Лауфенберг.
– Нет, господин подполковник, не видел, – тот смущенно пожал плечами, – мы отвернули уже. Я не мог не выполнить приказ.
– Ничего себе, послушались, лейтенант, – заметил Лауфенберг с осуждением, – командира бросили…
– Я выполнил приказ господина майора, – виновато повторил летчик.
– Вы правильно сделали, – одобрила его Хелене, – Хартман хотел сохранить эскадрилью, и это получилось. В нашем положении это почти победа. Можете отдыхать, – отпустила она лейтенанта.
Отдав честь, летчик вышел. Лауфенберг внимательно посмотрел на Хелене. Она села за стол и опустила голову, сдавив пальцами виски.
– Если он упал в Одер – тогда конец, – мрачно заметил Андрис. Хелене промолчала, даже не шевельнулась. Лауфенберг взглянул на часы:
– Уже сорок минут, как у него кончилось горючее, – проговорил он. Потом, подсев к Хелене, предложил: – Если хочешь, я возьму «Рихтгофен», и мы полетим искать его, может быть, он где-то приземлился.
– На такой скорости и высоте ты вряд ли что-нибудь увидишь, – возразила она, ее голос прозвучал резко, – К тому же уже темнеет. У нас нет лишнего горючего и боеприпасов, Андрис.
– Тогда я полечу один. Возьму спортивный самолет.
– И лишних летчиков у меня тоже нет. Как только ты появишься над линией фронта, тебя собьют.
– Я не понимаю, ты не хочешь…
– Я хочу, – она не дала договорить, положив на его руку свою, холодную, как лед, – я очень хочу хоть что-нибудь предпринять, но я не могу тебе разрешить того, что ты предлагаешь. Как командир не могу. Понимаешь? Как бы я ни желала.