К утру 25 апреля наступающие части Красной армии взяли Берлин в клещи. Известие об этом потрясло всех находившихся при Геринге в Мюнхене летчиков Люфтваффе. По радио без конца передавали сообщения, что к столице пробивается армия генерала Венка. На самом деле, по сведениям фон Грайма, из всей армии к столице двигался только один корпус, 20-й, и его задача была весьма ограниченной – выйти к Потсдаму и обеспечить коридор для отступления берлинского гарнизона. Основная часть армии Венка с боями двигалась на восток на выручку окруженной 9-й армии. И все же эти сообщения внушали надежду – Берлин сражается, еще не все потеряно.
Воспользовавшись смещением и арестом Геринга, командующий 6-й воздушной армией, генерал-оберст фон Грайм как старший по званию созвал летчиков на совещание. Это уже не было совещание на уровне корпусов, дивизий или полков, как бывало раньше. Давно уже не существовало никаких уровней, многие командиры погибли, их подразделения не существовали. В строю осталось не более сотни машин. В полку Хелене Райч, кроме нее самой, к апрелю 1945 года уцелело только два летчика, правда, лучших – подполковник фон Лауфенберг и майор Хартман. На совещание созвали тех, кто остался, тех, кто был жив. Обращаясь к офицерам, фон Грайм сказал: «Я полагаю, вы все согласитесь со мной. Как солдаты, пока мы живы и пока мы можем держать оружие, мы обязаны выполнить до конца свой долг перед фюрером и перед нашим народом. Гибнущие под снарядами женщины и дети не простят нам, если в такой момент, когда нация истекает кровью, мы будем отсиживаться в стороне, выжидая, чем все закончится. Нам не простит и не позволит этого наша совесть и офицерская честь. Поэтому приказываю: собрать все имеющееся в наличии горючее, боеприпасы и прорываться к Берлину.»
– Генералу не терпится продемонстрировать свою преданность, – мрачно заметил Лауфенберг после совещания. Хелене кивнула, молча соглашаясь с ним. Она понимала, что несколько израненных самолетов Люфтваффе ничего не изменят в небе над Берлином. Но она всем сердцем рвалась к охваченной огнем столице – ведь там оставалась Эльза. Хелене ничего не знала о ее судьбе. Еще до общего совещания ей стало известно, что после ареста Геринга фюрер назначил генерала фон Грайма главнокомандующим Люфтваффе и хотел произвести это назначение лично. В этом скрывалась главная причина стремления генерала поскорее оказаться в столице. Но если бы даже фон Грайм и не собирался в Берлин, она бы полетела туда одна – ради сестры.
– Я разрешаю вам остаться, – сказала она, обращаясь к Лауфенбергу и Хартману, – беру всю ответственность перед фон Граймом на себя. Мы многое пережили вместе. В самых тяжелых обстоятельствах вы безупречно исполняли мои приказы. Но сегодня я не приказываю, решайте сами. Мы приносили присягу фюреру – победить или умереть. Война проиграна. Нам остается только смерть в бою либо капитуляция и плен. Выбирайте. Выбор, верно, невелик, – она грустно усмехнулась, – либо погибнуть в небе над Берлином, а при куда более печальном раскладе – угодить в плен к русским, либо остаться здесь и спокойно дожидаться американцев. Что касается меня, то я лечу в Берлин. Во-первых, потому что я командир, во-вторых, там моя сестра, – Хелене умолкла. При упоминании об Эльзе горло сковало нервной судорогой, но она превозмогла себя: – Нам не в чем упрекнуть себя, – продолжила она, понизив голос, – мы сделали все, что могли. Мы бились, не щадя себя. Мы стольких потеряли. Я посылала вас на задания, я вынуждала вас рисковать жизнью и многим жертвовать, когда в нашей борьбе был смысл, когда еще возможно было что-то изменить. Сейчас все бессмысленно. Я не могу вам сказать: «Погибните ради…» Вскоре все, во имя чего мы шли в бой, превратится в прах. Поэтому я даже настаиваю, оставайтесь здесь. Жизнь не кончается. Во всяком случае, в плену у американцев есть надежда, что это будет так. Еще раз повторяю, никто вас не упрекнет. Вопреки предсказаниям фон Грайма ваши победы и ваша слава остаются с вами.