– Вряд ли Эльза там… – размышляя вслух, заметил Эрих. Хелене не ответила. Приподнявшись на локте из-за груды битого кирпича, она молча, широко открытыми глазами глядя на горящий дом. Потемневшие от горя ее глаза, как подернутые дымкой печали зеркала, отражали пляшущие языки пламени. Перед Хелене сгорала вся ее прежняя жизнь, весь прежний мир. Поняв ее состояние, Эрих без слов обнял ее за плечи. Со стоном она, повернувшись, уткнулась лицом ему в грудь.
– Сволочи! Большевистские сволочи! Вы никогда не войдете в мой дом! Никогда! Убирайтесь, проклятые азиаты!
Кто это кричит? Сестра Хелене, Эльза Аккерман, в распахнутом эсэсовском мундире, с растрепанными светлыми волосами появилась на ступенях осажденного дома. В одной руке она держала автомат, в котором больше не было патронов, в другой… открытую бутылку шампанского. Глотнув из горлышка, она, шатаясь, спустилась по лестнице.
– Будьте прокляты! Стреляйте! Стреляйте в меня! Я здесь жила! Я здесь умру! – прокричала она невидимым врагам. Наступило зловещие затишье.
– Лиза! – вскрикнула Хелене, увидев мелькнувшую на пороге замолкшего здания хрупкую фигурку женщины, – Эрих, это она!
Русские, вероятно, поняли, что полуразрушенный бастион больше не может оказывать сопротивления. Из-за соседнего дома донесся угрожающий гул моторов, и вскоре появились танки с красными звездами на башнях. Выстроившись, как на параде, они подползали все ближе и ближе. Из стволов почти одновременно, как по нотам, вспыхивало ослепительное пламя. Одна из стен дома с грохотом обрушилась. Здание обреченно молчало. Вдруг какой-то мальчишка, невеличка ростом, – автомат, висевший у него на шее, болтался почти до земли, – в каске не по размеру, отважно бросился навстречу головному танку с фаустпатроном. Пламя расплескалось по улице… Взрыв, дым полностью окутал все вокруг. Ошеломленные неожиданным нападением, танки замедлили свое движение. Между ними засуетились пехотинцы. Ударила пушка. Потом еще. В громе разрывов потонули редкие человеческие вскрики.
– Идем, идем вперед! – воспользовавшись тем, что за дымовой завесой их не заметят, Эрих и Хелене подобрались к дому настолько близко, что за чудом уцелевшей каминной перегородкой разрушенного соседнего жилого дома они явственно услышали русскую речь – большевики были повсюду. Когда дым рассеялся, Эрих взглянул на площадь перед домом и обомлел. Он увидел Эльзу. По открытому пространству, легко простреливаемому, она ползком тащила в укрытие мальчишку-фаустника, подбившего советский танк.
– Лиза! – не помня себя, Хелене бросилась на помощь к сестре. Понимая, что задержать ее уже невозможно, Эрих едва поспевал за ней, стараясь прикрыть ее автоматными очередями. Заметив Хелене, Эльза радостно приподнялась, и в этот момент пулеметная очередь сразила ее. Не вскрикнув, она ткнулась лицом в щебенку.
– Лиза! – подбежав, Хелене упала на колени рядом с сестрой, изо всех сил тряся ее за плечи. – Лиза, дорогая моя!
Но Эльза не отвечала. Глаза ее были закрыты, лицо смертельно побледнело, губы сжаты, по белой блузке разливалось темно-багровое кровавое пятно.
– Эльза! – в слезах Хелене прислонилась лицом к ее груди.
– Уноси ее в укрытие, – приказал Эрих – Я прикрою вас.
Задыхаясь от рыданий, Хелене поползла к подвалу, волоча за собой тело сестры. За ней, отстреливаясь из автомата, Эрих уносил мальчика. Несколько оставшихся в живых эсэсовских солдат, оборонявшихся в доме, помогли доставить Эльзу и юного солдата до бункера.
– Вряд ли кто-то сможет ей здесь помочь, – Магда Геббельс огорченно покачала головой, склонившись над телом Эльзы, – мне кажется, она еще жива. Надо послать в Шарите, может быть, там остались врачи. Я слышала, сегодня всех эвакуировали. Но нет никакой уверенности, что к Шарите удастся пробиться. Возможно, там уже русские, – предположила она.
– Я схожу, проверю, – вызвался Эрих.
– Нет, – решительно воспротивилась Магда, – отдыхайте, майор. Пошлем кого-нибудь из охраны. Только скорее.
К вечеру 28 апреля все склады боеприпасов и продовольствия в городе уже либо были в руках противника, либо подвергались сильному обстрелу его артиллерией. «Через два дня, – сообщил на совещании у фюрера комендант Берлина, – боеприпасы иссякнут, и войска больше не смогут оказывать сопротивление». Он настаивал на прорыве, который был вполне осуществим с военной точки зрения.
Фюрер почти все время молчал, погруженный в свои мысли. Наконец он сказал: «Ну и что, даже если прорыв удастся? Мы попадем из огня да в полымя. И мне, фюреру нации, спать в открытом поле или в грязном сарае и трусливо ждать конца?»