– Что? Что? – спрашивали Эльза и Зизи, хотя у обеих похолодело сердце.
– Он жив, – прошептала Хелене, – он в русском плену…
Он жив. Она не зря ждала. Держа перед собой письмо Красного Креста, Хелене словно онемела. Она побледнела. Потом плакала, плакала, упав на диван и уткнувшись лицом в подушку. Надо верить и жить, надо верить и жить. Теперь ей было, ради чего жить. Эрих – в русском плену. Эта новость заставила Хелене помолодеть. Она снова почувствовала прилив сил, энергии. Она теперь видела, к чему стремиться, понимала, кого ждать. Она выстрадала, выплакала, вымолила это известие. В тот же вечер, когда пришло письмо из Швейцарии, Хелене поехала к фрау Хартман. Они плакали вместе, обнявшись. Не требовалось никаких слов, фрау Хартман прекрасно поняла, что Хелене и Эриха связывали не только служебные отношения. Спустя месяц клерк из Женевы посетил Хелене вновь.
– Вы можете написать господину Хартману письмо, – сообщил он. – Мы постараемся сделать так, чтобы оно попало по назначению. И она написала. «Я жду и люблю тебя…» Ведь он, конечно же, не верит, что она ждет. Или даже не знает, что она осталась жива. Вполне вероятно, что он простился с ней так же, как она простилась с ним… Чуть позже, по просьбе Анны, Хелене послала запрос в Красный Крест о судьбе Андриса фон Лауфенберга – из последней надежды. Но ответ пришел отрицательный. Стало ясно окончательно – Андрис погиб.
Новый комендант лагеря оказался бывшим фронтовиком. Как сказал Щеколдин, он дошел до Берлина, но где-то «срезался», то ли расстрелял, кого не нужно было, то ли вывез слишком много трофеев, приглянувшихся начальникам повыше. Вот и оказался здесь, за Уралом. Неприятный, мрачный, сухощавый тип с одутловатым лицом. О предписанном прежним комендантом расстреле он долго не вспоминал, словно и не было ничего такого. Потом объявил, что тот перегнул палку, и отменил решение…
«Я долго думала, что ты погиб. Теперь знаю, это не так. Я живу в Вюртемберге, недалеко от дома твоих родителей. Твоя мама жива, здорова, она каждый день молится за тебя, и я тоже. Я не одна, со мной Эльза, она вполне поправилась после ранения. Мы все ждем тебя. Я тоже жду. И люблю, как прежде. Даже еще сильнее». Теперь Эрих по несколько раз на дню перечитывал эти строки в письме Хелене. Надо верить и жить. Кажется, так сказал Степан? Да, надо верить и жить. Что бы ни случилось, как бы трудно ни казалось, надо верить и жить – вопреки всему. Вопреки отчаянию и смерти. Хелене в Вюртемберге и ждет его – было отчего побороться за жизнь.
В марте 1953 года умер Сталин. Письма, которые неустанно писал Щеколдин о судьбе Алупки министру государственной безопасности СССР Лаврентию Берии, наконец-то возымели свое действие. Из Москвы поступило распоряжение «гражданина Щеколдина за ударный труд и примерное поведение освободить досрочно». Степану разрешалось вернуться в Крым и снова взяться за любимое дело. Его назначили директором Алупкинского заповедника, на пост, который он занимал до войны. Сам дворец изъяли из ведомства МГБ и передали в распоряжение музейных работников. Теперь Степан считал дни до того момента, когда снова увидит Алупку. Эрих искренне радовался за друга. Они простились тепло, не договариваясь о встрече. Да и где, когда они увидятся? Вообразить себе подобное было просто невозможно.
– Надо верить и жить, – снова повторил ему Степан при расставании. А осенью 1953-го первые поезда с бывшими немецкими пленными потянулись назад, в Германию. Сначала уехал полковник Брандт. Потом пришел черед Хартмана.
Вот и все. Все адские муки позади. Как долог путь домой! Из Сибири поезд, когда-то доставивший его в эти места, неведомые прежде, но ставшие за прошедшие восемь лет почти родными, снова везет его. Но теперь уже не на восток, а на запад, домой, к родному очагу. Везет с войны, которая для него продолжалась не четыре года, она длилась для него и тех, кто был с ним, целых двенадцать лет. Второй раз он прощается с Россией, как и встречался с ней дважды: полный победоносных амбиций юнец-лейтенант в 1942-м и майор поверженной, разбитой Люфтваффе в 1945-м. Какой увидит он свою родину, восставшую из пепла? Какими увидит он свой дом и свою мать? За время войны он ни разу не приезжал в отпуск, проводя его с Хелене. Из дома он ушел в 1942-м на войну, мальчишкой, в восемнадцать лет, а возвращается мужчиной, у которого ранняя седина уже посеребрила виски, и горькие морщины залегли у губ и глаз. Смерть друзей и горечь поражения оставили свои неизгладимые следы. Поезд везет его по отдаленным уголкам этой великой, победоносной страны, которая так и остается для него, немца, вечной пугающей загадкой. И лучше больше не возвращаться сюда никогда. Вот промелькнуло и растаяло за горизонтом озеро, в сумраке ночи плакучие ивы склонились над неизвестной рекой. Россия кончилась. В его тридцать первый день рождения она кончилась совсем. Впереди лежала Германия.