– Подобные слова даже страшно произносить, – покачала головой Лина, – Знаете, я хочу передать вам одну вещь. Она по праву принадлежит вам. Признаюсь, когда Рейнхардт умер, – голос Лины дрогнул, – я хотела выбросить ее, но не посмела. Я должна вам сказать, как бы это ни было мне больно, он вас сильно любил, Хелене. Больше, чем когда-то меня. Больше даже, чем своих детей. Мне кажется, там, на фронте, во всей этой страшной обстановке, – Лина поежилась, – вы должны помнить об этом. Чтобы выжить. Вот эта вещь, это ваш портрет, – она открыла ридикюль и достала фотографию в золоченой раме, копию той самой, что едва не сгорела в библиотеке Паненске Брецани. Лина протянула фото Хелене. Взглянув, она увидела себя – полунагую, с растрепанными ветром волосами, с чувственной, пленяющей, зовущей улыбкой.
– Такой он любил вас, – тихо продолжила Лина, – когда его не стало, я в отчаянии бросила этот портрет в камин. Но огонь потух, совершенно неожиданно. Я поняла, что не могу этого сделать, Рейнхардт проклянет меня с того света. Этот портрет стоял у него в рабочем кабинете на столе. Он не скрывал от меня своих чувств к вам. Я знала, что развод предрешен. Он хотел, чтобы вы всегда были рядом с ним. Я знаю, вы нашли такую же фотографию в библиотеке. Это была копия. Я спрятала ее между книг, чтобы дети случайно не нашли. Тогда я не хотела, чтобы они знали о вас. Та фотография почти сгорела. Возьмите эту. Я часто смотрела на нее, – Лина с трудом подавила всхлип, – и думала: чем же она околдовала его, чем увлекла? Теперь я знаю. Берегите себя, Хелене. Берегите ради него. И ради меня тоже. Я буду молиться за вас. Чтобы вы остались живы. Ведь может статься, что скоро, кроме вас и меня, о Рейнхардте уже никто и не вспомнит.
– Спасибо вам, – Хелене с трепетом взяла портрет из рук Лины, – я тоже вас прошу, берегите детей. Возможно, дальше будет только хуже. Но не теряйтесь. Если Гиммлер откажет вам в помощи, обращайтесь к Герингу, к Геббельсу, через его жену Магду, я предупрежу ее. К генералу фон Грайму, к любому армейскому начальнику, в конце концов. Везде вы можете пользоваться моим именем, говорить от моего лица, если это пойдет на благо детям. Я разрешаю. Мое имя еще имеет силу. Пока я жива, конечно.
– Но что б я делала без вас, – Лина обняла Хелене и заплакала. – Мы бы просто погибли.
– Ничего, все уже позади, – успокаивала ее летчица, – вам пора ехать. Вас ждут. Да и меня тоже. Ведь я на службе и не могу опаздывать к рейхсмаршалу.
– Да, да, конечно, я понимаю, – утирая слезы, спохватилась Лина. Вместе с детьми она села в автобус. Автобус тронулся. За его замерзшими стеклами уже не видно было людей. Хелене долго смотрела им вслед. Сгущались сумерки. «Надо же, как все обернулось» – мелькнуло у нее в голове. Даже Лина стала ей другом. На некоторое время. Как только она почувствует себя в безопасности, она снова станет прежней, можно не сомневаться – такова уж Лина. Однако испытывать терпение Геринга нельзя – оно тоже небезгранично, при всем его расположении. К тому же холодно. Эрих подошел к Хелене. Обернувшись к нему, она сказала:
– Едем к рейхсмаршалу, капитан. Мы и так опоздали. Кстати, – она вдруг вспомнила, – вы до сих пор не доложили мне, как вы оказались в Праге? И с какой стати я должна теперь вести вас к рейхсмаршалу?
– Нас никто не слышит, Хелене, – ответил он. В светлых глазах, устремленных на нее, она прочитала затаенную грусть, – почему ты говоришь мне «вы»? Репетируешь, чтобы не оговориться перед Герингом? – действительно, ей стало неловко, она улыбнулась.
– Ладно. Мне и так все понятно. Садись в машину. Я еще поговорю с Лауфенбергом на эту тему.
– Он просил передать, что он возражал, – как и обещал, Эрих попробовал защитить приятеля.
– Я представляю, – кивнула Хелене, закуривая сигарету в машине, – я сейчас позвоню ему из штаба, а заодно выясню, как он выполняет распоряжения генерала фон Грайма по поддержке передвижения танковых колонн.
– Я думаю, он будет рад наконец услышать твой голос, – Эрих был не расположен шутить. И не обращая внимания на шофера Геринга, который вез их в резиденцию рейхсмаршала авиации. И, вспомнив свой разговор с Андрисом перед отлетом в Прагу, сообщил:
– Я все сказал ему, прости. Так получилось. Случайно. Поэтому он и отпустил меня.
– Что сказал? – Хелене в недоумении обернулась к нему, но в глазах ее мелькнула тревога: – о чем сказал?
– О ком, – поправил он, – о тебе и обо мне… О том, что я люблю тебя.
– И что? – вопрос Райч прозвучал сухо и даже резко, – что тебе ответил Андрис?
– Ничего, – пожал плечами Эрих, – он меня отпустил.
– Он ничего не сказал? – недоверчиво переспросила Хелене и усмехнулась, потупив взгляд.