– Я думала, ты не вернешься, – прошептала она.
– Я не хотел возвращаться, – ответил он, чувствуя, как ярость и обида утихают сами собой.
– Но ты не мог… Ты не мог… Я так просила тебя… Я так просила за тебя… – упав лицом на его плечо, она разрыдалась.
– Ты хотела доказать мне, что ты не любишь меня? – спросил он с радостной нежностью, вороша ее белокурые волосы и прижимая к себе дрожащее хрупкое тело: – Ты не любишь меня, Лена? – сейчас он не верил, что она скажет «нет». Он хотел услышать «Люблю». Ведь, кажется, он правильно понял ее. Но не поднимая головы, она ответила:
– Не знаю… Прости, я не знаю…
– Тогда чего же ты плачешь? Тогда зачем все это?
Девятнадцатого апреля весь полк праздновал его день рождения. Ему исполнилось 22 года. Хелене Райч подгадала к этому дню еще одно торжественное событие: награждение Рыцарским крестом, высшим орденом рейха. В офицерской столовой во время официального поздравления «Рихтгофен» хором кричала «Ура!» и принялась качать своего командира. Летчики любили Хартмана, несмотря на то, что многие были старше его по возрасту и давно служили. Но его смелости и мастерству, а также легкому, веселому характеру все отдавали должное. Подавая пример старшим офицерам, Райч зааплодировала. Вскоре аплодисменты переросли во всеобщую овацию. Один из друзей Эриха, его земляк из Вюртемберга, известный летчик из полка ночных истребителей, майор Ханс-Вольфганг Шнауфер, «гроза союзных бомбардировщиков», «призрак ночи», как называли его англичане, привез ему поздравление с днем рождения от летчиков английской и американской авиации, полученное по радиопередатчику. Это произвело фурор: союзная авиация официально свидетельствовала свое почтение и уважение лучшему летчику-истребителю Второй мировой войны.
– Но русские, конечно, промолчали, – съязвил Лауфенберг, – еще бы, ведь самые лучшие – они, кто еще? А мы-то регулярно посылаем им телеграммы на день рождения Сталина. Ни разу не ответили. Могли хотя бы поблагодарить.
– Им не хватает чувства юмора, – среагировал Шнауфер.
– Согласен, – кивнул Лауфенберг, – юмор, вообще, не восточная черта. Но я надеюсь, рейхсмаршал тебя не забудет, – сказал он Эриху, – у него все в порядке с юмором. Да и с головой, вообще.
Действительно, вручая Хартману Рыцарский крест с мечами и дубовыми листьями, не Райч передала ему, лучшему летчику Германии, слова поздравления от Геринга. «Эта награда, – говорилось в обращении командующего Люфтваффе, – слишком мала для вас, Эрих, но более высокой у Германии нет. Помните и впредь, вы должны всем жертвовать ради Отечества, всем ради Германии. Ибо Германия – превыше всего.»
– Можно просто упасть в штопор от такого, – негромко заметил стоявший рядом с Эрихом Андрис фон Лауфенберг. Услышав его слова, Эрих, хотя и был взволнован, улыбнулся и подмигнул другу.
Ко дню рождения Эриха повар по заказу командира полка испек огромный торт в виде Рыцарского креста с мечами и дубовыми листьями и Хелене под всеобщий восторг сама с улыбкой резала его.
– Присоединяйтесь, Эрих, – пригласила она Хартмана, – ведь это же в вашу честь.
– Я готов, – он встал из-за стола.
– Помочь? – лукаво осведомился Лауфенберг, – в смысле, с тортом?
– Не надо, – подойдя, он с нежностью сжал ее руку, лежащую на рукоятке ножа.
После торжественного вручения награды и официальных поздравлений Эрих с друзьями сидел за столиком на свежем воздухе и играл на гитаре. Рядом с ним примостилась симпатичная, смазливая девушка, ее привез с собой в «подарок» имениннику Ханс Шнауфер. Это она на своей радиостанции приняла поздравление союзников и отчасти тоже была героиней дня. Передав гитару Лауфенбергу, Эрих усадил «чудесную вестницу», как он ее назвал, к себе на колени и, обнимая, поглаживал ее ноги, обтянутые тонкими шелковыми чулками. Он не сразу заметил, как со стороны штаба появилась Райч. Она шла по направлению к аэродрому. Коротко отдавала распоряжения спешившему за ней начальнику штаба. Как всегда строга, сдержанна, корректна. Но как хороша, затянутая в парадный мундир, как причесана. Хелене…