Не слыша тихого перебора гитарных струн, не обращая внимания на капризные обиды связистки, которая упрекала его, что он так грубо спихнул ее с колен, он видел только Хелене, ее синие глаза, наискосок, как у египетской царицы Нефертити. Она шла, ему казалось, очень медленно и, не переставая диктовать начальнику штаба, тоже смотрела на него. Казалось, оба они не слышали и не видели никого и ничего вокруг: только двое, совершенно одни, глаза в глаза. Вот она подошла. Летчики встали.
– Сидите, – разрешила она. И прошла дальше, к ангарам.
Оставив друзей, позже Эрих зашел к ней. Сел в кресло-качалку, покрытую шкурой леопарда – подарок Ханса-Иохима Марселя, ее друга, одного из лучших летчиков африканского корпуса Роммеля, погибшего в 1943. Она подошла. Он усадил ее на колени. Раскачиваясь, они целовались. И едва не опрокинулись. Хелене рассмеялась. Потом встала и достала из шкафа бутылку белого вина со словами:
– Вина герою, – налила в игристый хрустальный бокал и протянула ему. Он подхватил ее на руки, покружил, не пролив ни единой капли из бокала, который она держала в руках. Затем опустился в кресло и снова посадил ее к себе на колени. Оставив ей бокал, взял бутылку, чокнулся бутылкой о бокал и отпил из горлышка, произнеся перед этим тост:
– За героев и их очаровательных командиров.
Потом, поднявшись, взял невесть откуда появившийся в апартаментах полковницы старый кайзеровский барабан – сам он, наверное, и принес, кто же еще? – и веселым, задорным боем сопровождал каждое движение Хелене по комнате. Рассмеявшись, она подошла к нему, положила руки ему на плечи. Отбросив барабан, он привлек ее к себе. Затем, снова подняв ее на руки, перенес на кровать. Несколько мгновений, присев рядом, неотрывно смотрел в ее продолговатые, словно обведенные египетским антимонием, бархатистые глаза, соколиные очи фараонов, открывшиеся свету на северной земле. Наклонившись, приник глубоким чувственным поцелуем к ее бледным, уставшим от бессонниц устам, которые на фивских фресках изображались алыми, как цветок граната.
А летом 1944 года случился скандал. Да такой, что Хелене едва не ушла в отставку из-за него. Как-то в Минске, в казино, к Эриху привязался весьма подозрительный молодой человек неординарных сексуальных наклонностей. Его привлекла внешность летчика, его молодость и хорошие физические данные.
Скорее всего, гомосексуалист следил за Эрихом, подкарауливая, когда молодой блондин достаточно опьянеет в компании друзей, чтобы можно было, не опасаясь последствий, удовлетворить с ним свои извращенные желания. В тот день праздновали двухсотый самолет, сбитый Лауфенбергом. Гулянка получилась шумная, Эрих действительно сильно напился. Он даже не разглядел в лицо офицера, который, дождавшись, пока он выйдет на улицу, – его тошнило, – напал на него с явным намерением совершить половой акт. Как ни был Эрих пьян и ошеломлен неожиданным нападением, он все же сообразил, кто перед ним, и с отвращением вырвался из его омерзительных объятий, ударив в лоб. Гомосексуалист упал с крыльца на кусты насаждений вокруг казино. Об этом событии Эрих не обмолвился никому из своих друзей, даже Андрису. Ему было противно говорить о таком случае. В казино он случайно столкнулся с Гердой Дарановски. Они не виделись с Волги. Теперь у Герды был новый кавалер, какой-то офицер из штабистов, и выглядела она вполне довольной и счастливой. Дарановски приветливо улыбнулась Эриху, они дружески поболтали и расстались. В тот вечер Эрих очень плохо чувствовал себя. Напрасно он столько пил, к тому же оставался неприятный осадок от общения с педерастом. Надо же, понравился. Да еще как, набросился, словно безумный. Андрис ночевал у одной из своих «заек», как он ласково называл любовниц, и Эрих в комнате был один. Он не пошел сразу к Хелене, хотя знал, что она у себя. Ему было неприятно и стыдно. От того, что напился, от… Да от всего. Он облился холодной водой, покурил. Вроде, стало легче. Но как отделаться от ощущения, что тебя обмазали какой-то гадостью? Тут даже холодный душ не поможет. А что Хелене? Одевшись, он все-таки направился к ней. Спит? Как хотелось обнять ее, прижать к себе ее теплое, разморенное сном тело. Снова ощутить себя мужчиной. Как ни странно, но именно с ней, волевой, властной, решительной на службе, но нежной, уступчивой и беззащитной в постели, он по-настоящему чувствовал себя ангелом-хранителем ее хрупкости и уязвимой утонченности. Этот поразительный контраст ее натуры, скрытый ширмой созданного официальной пропагандой образа, ошеломлял. Он проявлялся не сразу, а проступал постепенно, словно, крошась, рассыпалась невидимая преграда.