Нелестные замечания посольской жены побудили ее презреть недавно полученный нагоняй и, несмотря на опасность подвергнуться более суровым санкциям, навестить дорогие бутики. Не спускавшие с нее глаз журналисты засекли Коллонтай возле ювелирной лавки на рю де ля Пэ, и газеты тотчас предали огласке это событие, отметив, как сказано в одной из публикаций, что «блеск ее туалетов и мехов затмевают туалеты мадам Каменевой и мадам Красиной». Жена бывшего советского посла во Франции и жена Льва Каменева (сестра Троцкого), часто навещавшая Париж, давно уже были отмечены своей любовью к дорогим нарядам и неограниченностью в средствах — теперь им предстояло уступить лавры прославленной конкурентке. Осаждавшим ее журналистам Коллонтай разъяснила: «Можно оставаться хорошим коммунистом, элегантно одеваясь и пользуясь помадой и пудрой».
На «Лафайете» ей досталась просторная каюта с мраморной ванной, где всегда была подогретая океанская вода. После бара или ресторана она забиралась в ванну, отдохнув, с наслаждением возвращалась к светской жизни. Среди пассажиров она быстро обрела свой круг: председателя верховного суда Мексики Падилло, шведского посла Андерберга с влюбленной в него юной женой Розарией, художников и актеров. На палубе было холодно, все предпочитали проводить время в салонах или барах, всюду звучал входивший в моду чарльстон, и Коллонтай удручало, что новое ее положение не позволяет ей вместе с молодежью разучивать замысловатые па.
Кубинские власти запретили ей сойти на берег во время остановки в Гаване. Чтобы скрасить ее огорчение, пассажиры принесли ей с берега конфеты и цветы. Но скрасить ничего не могли — пока они гуляли по Гаване, огорчение сменилось глубокой скорбью: по радио она услышала, что умер Леонид Красин. Это был один из немногих большевиков, с которым ее все еще связывали очень добрые отношения. В эмиграции она была с ним весьма близка, в Петрограде, когда ее арестовало Временное правительство, Красин вместе с Горьким был готов внести за нее залог и добиться освобождения. Ни Ленину, ни Сталину этот романтик, интеллигент, специалист своего дела ко двору не пришелся, и его, как водится, сплавили за границу. «Весь день, — записала Коллонтай в дневнике, — я думала не о жене его, Любовь Васильевне, а о той, другой, которую он так любил все последние годы и с которой бабья ревность Любовь Васильевны его так жестоко развела». Для любого человека Коллонтай имела свой — один и тот же — угол зрения. И возможно, была права…
Пароход прибывал в мексиканский порт Вера-Крус. Еще с палубы она увидела довольно большую толпу с плакатами «Вива Унион совьетика!» и с превращенными в грязные тряпки американскими флагами. Из доносившихся с берега звуков Коллонтай поняла, что встречающие выкрикивают нечто антиамериканское. Сталин же категорически ей повелел ни прямо, ни косвенно «не встревать» в мексиканско-американские отношения и держаться как можно дальше от местных друзей Советского Союза (читай: коммунистов). Она уже приняла решение, как следует себя вести, и поэтому ничто не помешало ей любоваться белой крепостью на фоне ярко-синего моря, живописной грядой низких домов, роскошными пальмами, которые — в таком изобилии и такой пышности — она видела только на фото. «А над головой, — торопливо записывала в свою тетрадку, — вовсе не синее небо, а молочно-голубое, будто выцветшее. Синева морского залива убивает его цвет».
На палубу поднялся, встречая ее, единственный дипломатический сотрудник советского представительства Леон Гайкис. Она не слышала приветственных слов, а с ужасом разглядывала его потрепанный серенький костюм и мятую кепку — вместо положенной соломенной шляпы. «Стараюсь быть вежливой, но первое впечатление не по мне» — такова ее первая запись о первых минутах в порту. Впечатление стало еще хуже, когда Гайкис восторженно сообщил, что на берегу «делегаты трудящихся» ждут ее приветственного напутствия мексиканскому пролетариату. «Вы забываете, что я официальное лицо, представляющее здесь не партию, а государство», — дала она отповедь Гайкису. «Шарже д’аффер онемел», — позже вспоминала она.