Почти ощупью они двинулись на кухню.
Пятно света от фонарика ползало по стенам – модные обои, картины.
Зеркало поймало свет и отразило. Кате отчего-то не хотелось смотреть туда, в зеркало, внутрь него в этой темноте.
– На кухне никого, – Гущин медленно продвигался вперед. – Эй, есть кто живой?
Кате казалось, что прошла целая вечность, что они уже никогда не выберутся из этого лабиринта, из этого чужого пустого дома.
– Не пойму, куда они делись? А где Киселев, где сестры? Стой, тут у них гардеробная, а вот здесь дверь в подвал. Я спущусь.
– Федор Матвеевич!
– Стой наверху у двери, видишь, какая тяжелая, железная, может захлопнуться.
Гущин, светя фонарем, начал медленно спускаться по лестнице в подвал.
Пятно света уменьшалось…
Сошло на нет.
Катя очутилась в темноте одна.
Она прижалась спиной к холодной стене, придерживая тяжелую железную дверь.
Вот… вот сейчас… так всегда… там, внизу, в подвале, во тьме что-то караулит и ждет… вот сейчас… оно бросится как молния… хриплый вопль, звуки борьбы, хруст костей…
Спешить на помощь туда, вниз по темной крутой лестнице… но и это не спасет. Железная дверь подвала с лязгом захлопнется. Кто-то устроил в доме хитрую ловушку.
– Федор Матвеевич!
– Тут я, не ори, – пятно света от фонаря возникло и уперлось Кате в лицо, полковник Гущин, тяжело дыша, поднимался. – В подвале никого.
Они снова закружили по дому в лабиринте коридоров и комнат первого этажа. И опять очутились в холле, тут было чуть светлее из-за огромного окна.
– Погоди, ты это видишь? – Гущин подошел к окну. – Вон там, что это?
Тусклый огонек мигнул во тьме – не далеко, но и не близко, где-то в самом конце участка, за разросшимися кустами.
– Там у них сторожка для обслуги, – Гущин помнил расположение строений на участке по прошлым визитам. – Ну-ка, идем туда.
В саду шумел ночной ветер.
Голоса ночи, Катя снова слышала их, они что-то шептали, словно предупреждали.
Впереди мигало уже несколько огоньков.
Сторожка для обслуги – одноэтажный домик с крышей из металлочерепицы. Открытое окно, занавески колышутся, внутри свет свечей и едва слышные звуки ночи… музыка…
Гущин распахнул дверь могучим ударом ноги, светя фонарем.
Катя, держась за ним, за его широкой спиной в первое мгновение увидела лишь оранжевые огоньки – оплывшие свечные огарки на столе, уставленном бутылками, грязной посудой.
Потом из мрака возникла маленькая фигурка. Виола – босая, с распущенными волосами, полуголая, – кружилась, топталась, подняв руки вверх и запрокинув голову. Она словно не заметила их.
Нет, конечно же, заметила, но…
Она была совершенно пьяной.
В комнате витал тяжелый запах перегара.
– Виола, остановись. Ты должна поехать с нами, – Гущин шагнул к ней.
– Никуда она с вами не поедет.
Луч света от фонаря уперся в лицо охранника Павла Киселева. Тот сидел на полу, прислонившись спиной к стене. А теперь медленно поднимался на ноги, будто вырастая на глазах из тьмы.
Страж…
– Она поедет с нами. Я задерживаю ее в связи с подозрением в убийстве Андрея Лопахина, сестры Гертруды и покушении на жизнь Офелии, – Гущин двинулся вперед.
– Еще шаг, и я стреляю.
Луч света от фонаря дернулся, и Катя увидела в руке Павла Киселева пистолет.
Полковник Гущин был безоружен. Ехать на задержание несовершеннолетней, пусть и убийцы, вооруженным – значит, не уважать себя.
Катя замерла, стыдно прятаться за чужой спиной, но, когда вот так в тебя хладнокровно и зло целятся из пистолета, надо еще найти в себе силы, чтобы не потерять окончательно лицо.
– Киселев, опустите пистолет, вы что, с ума сошли?
– Заткнись, – Киселев повел дулом в ее сторону. – Убирайтесь отсюда.
– Мы уедем только с ней. На ней два убийства, два отравления, и ее сестра едва из-за нее не отдала богу душу. Эй ты, хватит валять ваньку! – Гущин резко толкнул Виолу, пытаясь остановить это ее бездумное механическое кружение.
Она словно опомнилась, пронзительно испуганно взвизгнула. И в этот момент Киселев выстрелил. Звук выстрела в тесном помещении оглушил, но никто не пострадал.
– Пашка, это что ж ты против меня с простой травматикой? Против меня?!
– Да я без этого, голыми руками прикончу тебя, старый дурак! Только попробуйте ее тронуть… мою девочку… что я потом ее матери скажу, что я Анне потом скажу, не уберег!
Они сцепились у стола, как два разъяренных медведя. Травматический пистолет упал на пол, Катя отшвырнула его ногой подальше.
– Вы ее не заберете, мать забрали, посадили, а ее я вам не отдам. – Киселев, молодой, бешеный, могучий, лупил полковника Гущина, как грушу в спортзале. – Не сметь к ней прикасаться… что бы она ни сделала… Виолка, девочка, беги!