- Поднебесной? – по привычке поправила я.
- Какой такой «Поднебесной». Моя страна называется Подветренной. И никак иначе. Запомни это. Исконные жители моей страны не прощают интерпретаций названия священной. На первый раз я прощу тебе твое невежество, но впредь будь осторожна, у меня в руках опасное оружие.
От его отповеди я слегка растерялась и молчала целую минуту. Потом во мне начал закипать гнев, похожий на кусочек льда в груди. Он отчитал меня как маленькую девочку, испачкавшую новое платьице. Хотя для него была видимо этой самой девочкой, сказавшей или сделавшей глупость.
- Тебе нельзя злиться!! – закричал Ставрос.
- В таком случае не ори на меня!! – выяснилось, что я тоже умею орать. Злость между тем не проходила и казалось жила отдельной, собственной жизнью, но внутри меня.
Ставрос побледнел и стал делать какие-то идиотские движения, видимо, с целью успокоить меня. Точнее: он своей огромной лапой погладил меня по плечу (кстати, потом я нашла синяк после его поглаживаний), далее он изобразил какую-то кривую гримасу на лице, я приняла это за попытку улыбнуться. А когда и это не помогло, он сделал несусветную вещь – воткнув с усилием свой отполированный тесак в землю. Он утоп до половины. Больше я ни на что смотреть не могла, хотя краем глаза видела, что Ставрос рванул к костру. Злость, боль и ярость оставили меня – я ржала как пьяная лошадь. Вернулся Ставрос с огромным окороком в руках («в этом мире все огромное» - подумала я) и как-то неуклюже и испуганно начал совать мне его в нос. Это вызвало у меня новые приступы смеха. По лицу пирата стало видно, что он крайне озадачен.
- Что случилось? – пристал он с вопросом.
Я смеялась до икоты. Покончив с этим глупым занятием, я указала на меч, который стал слишком грязным.
- И это все? – он по-прежнему сомневался.
- Знаешь, я хотела тебе сказать, что бы ты не злился. Поднебесной у нас называется одна очень красивая страна, - мне хотелось польстить ему.
- Хорошо, но больше не говори таких вещей. И еще ты должна учиться держать себя в руках. Злясь ты теряешь облик человека, хорошо что ты не видела собственное превращение только что. И оно между прочим было близко к завершению.
Наша глупая ссора была исчерпана и, весело болтая, мы вдвоем уселись у костра, умяли цельный окорок и завалились спать, ведь было по-прежнему темно.
По своим ощущениям я очнулась приблизительно через пять часов, а может и через все шесть. Проще говоря, я не знала, сколько сейчас времени, но вокруг по-прежнему было темно. Я удивилась, потом подумала, а потом, потом я посмотрела на Ставроса - он спал, как убитый. Это сравнение мне понравилось, я посидела, помечтала об этом. И вдруг меня озарила мысль: «А ведь Ставрос вчера что-то говорил про расплату. Мужик он серьезный и шутить на эту тему похоже не намерен. Что же мне делать?? Помогите!!» Еще очень хотелось крикнуть «мама», но я не рискнула. Подумав еще немного, я пришла к выводу, что валяться здесь абсолютно бесполезное занятие - пора уползать. Что я и попыталась проделать. Тихо-тихо встав на четвереньки, я в позе пьяного медведя начала удаляться в лес.
Ползла я довольно долго и передвигалась медленно. Вокруг было темно, достаточно сыро, мне не очень нравился способ передвижения, но я терпела изо всех сил. Но скоро мои усилия закончились - моя правая нога оказалась в тисках. Подергавшись немного, я решила помочь себе руками. Но не тут-то было.
- Глупо поступать подобным образом с собственным спасителем. Ты что хотела бросить меня одного в лесу. И где спрашивается твоя благодарность, - его насмешки нравились мне все меньше. Я перестала сопротивляться и положилась на милость судьбы, а конкретнее на силу Ставроса. Пират незамедлительно этим воспользовался, потащив меня за ногу, и проехала я головой по всем выступам и ухабам. Настроение моментально скатилось к нижней границе, хотя Ставрос чувствовал себя превосходно и испытывал, видимо, эмоциональный подъем. Притащив меня столь экстравагантным способом к кострищу, он бросил меня на расстеленный плащ и начал читать лекцию. Я слушала невнимательно, поскольку после гимнастических упражнений у меня болело все, что могло болеть и даже немного то, что не могло болеть в принципе.