Немедленно послали за костоправом или лекарем. Следуя настоятельным пожеланиям самого графа, лакей Курт вместо дворцового лейб-медика Генриха фон Брауна вызвал Отто Штернберга. Тот очень неохотно принял приглашение, но отказаться не посмел. Захватив все необходимые инструменты и лекарства собственного изготовления, Штернберг отправился в особняк графа. Как он и предполагал, у Пикколомини просто была сильно вывихнута нога. Быстро устранив последствия травмы и предупредив графа, что повреждённой ноге некоторое время нужен полный покой, лекарь заверил, что полученные тем ушибы и царапины не идут ни в какое сравнение со вспоротым матросским ножом брюхом или с оторванными пушечным ядром конечностями, раздробленным пистолетным или мушкетным выстрелом черепом.
Граф Пикколомини, слушавший такие глумливые речи только ради своей любви к прекрасной дочери болтливого шверинского лекаря, никак не мог отделаться от ощущения, что где-то раньше уже видел его, что он ему кого-то сильно напоминает, но никак не мог вспомнить — где и при каких обстоятельствах они могли встречаться. «Вероятно, всё дело в том, что я влюбился в прелестную дочь этого костоправа». Граф специально несколько раз прогарцевал под окнами небольшого двухэтажного дома с аптекой на нижнем этаже, где обитали лекарь и его дочь. Однако неожиданно оказалось, что в этом уютном доме с красной черепицей уже довольно длительное время живёт барон Рейнкрафт, известный бретёр, гроза всех пивных заведений и прочих злачных мест. Пикколомини не боялся этого вечно полупьяного солдафона, но, опасаясь стать причиной неприятностей для своей возлюбленной, больше не гарцевал под её окнами на своём великолепном коне.
Отто Штернберг ещё несколько раз приходил осматривать ногу пострадавшего. Однажды, когда лекаря, который оказывал медицинские услуги за очень умеренную плату, срочно вызвали к одной бюргерше, которая никак не могла разродиться, его дочери, перенявшей от отца опыт и сноровку в обработке ран, пришлось приготовить всё необходимое и самой отправиться к пострадавшему.
Ханна, сопровождаемая слугой графа, добралась до особняка и с трепетом в душе вошла в покои, где на мягкой софе полулежал Пикколомини, встретивший девушку своей обычной обаятельной улыбкой. С трудом переборов робость и уняв дрожь в пальцах, Ханна быстрыми и уверенными движениями сменила повязки на ушибах и царапинах.
— Вот и всё, ваша милость, — промолвила Ханна, смущённо потупив глаза, — я буду молиться, чтобы вы быстрее поправились.
— Одно твоё прикосновение меня исцелило, — любезно заметил Пикколомини и с этими словами схватил руку Ханны, страстно припал горячими губами к изящной ладони растерявшейся девушки.
Поцелуй огнём обжёг её руку и сладкой болью отдался во всём теле. Ханне захотелось броситься в объятия графа, но она испуганно выдернула руку.
— Прощайте, ваша милость. Может, я ещё зайду сменить повязки, — произнесла Ханна сдавленным голосом и с этими словами бросилась вон из покоев графа.
С этих пор Пикколомини потерял всякий покой, каждую минуту он думал только о прекрасной дочери лекаря. Всё его естество до предела было наполнено любовью к Ханне. Милый образ неотступно преследовал графа. Особенно мучительными были ночи. Стоило ему немного забыться, как он видел один и тот же странный сон: Ханна с распущенными золотистыми локонами, одетая в длинную грязно-серую, похожую на саван рубаху, открывает навстречу графу свои объятия. И, когда он уже ощущает трепет её прекрасного тела и пытается поцеловать девушку, вдруг чувствует, что её руки начинают сжимать его со страшной нечеловеческой силой. И тут, к своему ужасу, граф вместо прелестного лица возлюбленной видит перед собой свирепую физиономию барона Рейнкрафта, в страшные объятия которого он попал каким-то непостижимым образом. Изо всех сил пытаясь дотянуться до спасительного кинжала, граф слышит, как с громким хрустом ломаются его кости, чувствует, что ему уже не хватает дыхания.
— Не раздави его до смерти, мой милый Рупрехт, — раздаётся громкий женский смех, и граф с удивлением видит приближающуюся к нему Ханну, почему-то одетую в мужской костюм — чёрный камзол и высокие кавалерийские ботфорты. Рядом с ней вдруг возникает высокая мрачная фигура в чёрном балахоне с верёвочной петлёй в худых костлявых руках. — Ему суждено быть вздёрнутым на самой высокой виселице! — смеётся Ханна.