В следующее мгновенье граф ощущает, как жёсткая пеньковая верёвка змеёй обвивает его шею, под ногами внезапно разверзается пропасть, и он падает в жуткую бездонную пропасть — адскую глубь самой преисподней с такой быстротой и стремительностью, что в животе переворачиваются все внутренности и смертельный холод ледяными пальцами сжимает сердце.
Граф Пикколомини просыпался в холодном поту с бешено бьющимся сердцем и с тупой болью во всём теле. Он с трудом поднимался из постели и, тяжело опираясь на руку верного Курта, еле переставляя дрожащие непослушные ноги, плёлся в домашнюю часовню. Какое-то адское пламя любви испепеляло его изнутри. Граф сильно исхудал и осунулся, почти без сна и полное отсутствие аппетита постепенно подрывали его силы. Он забросил верховую езду и фехтование, и случалось, что ночи напролёт проводил в домашней часовне на коленях перед алтарём, страстно молясь о спасении своей души и в то же время проклиная небо за свои земные муки. Порой он терял сознание или забывался распростёртым ниц на холодном мраморном полу часовни. Курт с глубокой горечью смотрел на осунувшееся и побледневшее лицо господина, на чёрные круги под запавшими, некогда весёлыми глазами, которые теперь горели лишь каким-то сухим лихорадочным блеском.
— Чтобы её черти разодрали, проклятую ведьму, присушившую бедного графа насмерть! — со злостью бормотал под нос Курт. — «Не иначе, как эта подлая тварь напустила самую настоящую порчу на моего господина!» — твёрдо решил про себя верный слуга, лихорадочно прикидывая в уме: что бы такое придумать для спасения попавшего в беду хозяина.
— Ваша милость, — обратился однажды Курт к графу, когда тот очередной раз оставил нетронутым великолепный обед. — Вы, ваша милость, нездоровы, и это следствие плохого аппетита. Однако в аптеке папаши Штернберга, насколько я знаю, готовят неплохое снадобье, которое, наверняка, поможет, особенно если сама дочь лекаря немедленно доставит его вашей милости.
Граф слушал назойливую болтовню с полнейшим равнодушием, но поняв, наконец, что речь идёт о Ханне, встрепенулся:
— Господи, я бы всё отдал, лишь бы ещё раз её увидеть.
Курт застал лекаря, беседующим с каким-то высоким худощавым рыцарем. Это был никто иной, как лейб-медик самого герцога Валленштейна — доктор Браун.
Внимательно выслушав рассказ Курта о весьма плачевном состоянии здоровья графа, Отто Штернберг очень удивился:
— Да, похоже, это очень тяжёлый случай, — промычал лекарь, — я был уверен, что граф уже давно вновь гарцует на своём андалузском жеребце.
Криво улыбаясь, он тут же достал из специального шкафчика все необходимые компоненты и, ловко орудуя аптечными весами, быстро приготовил, по его собственному выражению, «чудодейственный бальзам» — настоящий «эликсир жизни», способный поднять на ноги любого, даже самого безнадёжно больного человека, кроме мертвеца, разумеется.
— Бальзам не раз апробирован и ещё никогда не давал осечки! — бодро заявил Отто Штернберг, отдавая Курту лекарство.
Его уверенный тон вселял надежду, но по лицу доктора фон Брауна, наблюдавшего за этой сценой, скользнула странная улыбка.
Ханна прекрасно слышала весь разговор. Сердце у неё больно сжалось от сострадания к возлюбленному. Выбрав подходящий момент, она незаметно скользнула на улицу, увидела поджидавшего её слугу графа.
— Боюсь, этот эликсир жизни в случае с моим бедным господином будет бессильным. Только вы можете исцелить моего умирающего господина. Я даже подумывал, а не пригласить ли на всякий случай священника для соборования? — вполголоса проговорил он, воровато бегая по сторонам косыми глазками.
— Передай его милости графу, что я приду сегодня же, — пообещала Ханна.
— Ханна! — окликнул её отец сердито. — Ты опять норовишь задержать обед его милости барону? Смотри мне, скверная девчонка, если он тебе всыплет по-свойски, я возражать не стану!
Отто Штернберг почему-то не держал в доме ни одной служанки, и Ханне приходилось выполнять всю чёрную и тяжёлую работу, но самой неприятной её обязанностью была забота о постояльце.
Девушка со вздохом взялась за ненавистную корзину, до отказа набитую разной снедью, и поволокла её по крутой лестнице на второй этаж. К удивлению Ханны, барон Рейнкрафт не проявил обычного энтузиазма, увидев доставленный обед. Причину нетрудно было угадать: голова барона была перевязана, сквозь повязку ещё проступала кровь, под расстёгнутой белой рубахой виднелась повязка, туго стягивающая могучую грудь.
— О, Боже! — всплеснула руками Ханна, у которой при виде бедственного положения их беспутного постояльца мгновенно улетучилась досада и неприязнь к барону. — Вы ранены, ваша милость?..