— Из твоих рук — хоть смертельный яд! — с восторгом воскликнул граф.
Дочь лекаря, мило улыбаясь, налила целую рюмку бальзама и собственноручно, словно заботливая мать, напоила этим снадобьем графа.
— Фи! Какой противный вкус у этого бальзама, — скривился он.
— Ничего, ваша милость, все лекарства — невкусные. Зато теперь вы быстрее встанете на ноги, — успокоила его девушка, откровенно любуясь внешностью графа.
— Я уже здоров, — неожиданно тихо, вполголоса, но твёрдо заявил Пикколомини. Он, резко поднявшись, уселся поудобнее, свесив с постели на пол, устланный мавританским ковром, босые ноги. На золотисто-смуглых щеках графа загорелся жаркий румянец. Тяжело и часто дыша, он смотрел на Ханну каким-то странным, непонятным для неё взглядом, затем, не говоря ни слова, порывистым движением обнял её, притянул к себе, и их губы слились в длинном глубоком поцелуе. По всему телу Ханны пробежала дрожь, и она невольно крепко прижалась к возлюбленному, а тот, осторожно наклоняясь вместе с нею, уложил полуневменяемую девушку на постель и начал нетерпеливо расстёгивать её корсет.
Очнувшись от оцепенения, Ханна ухватилась за руки графа и крепко сжала их, не позволяя себя раздеть, однако он уже потерял над собой контроль и изо всех сил рванул широкий подол её нарядного платья. Раздался сухой треск шерстяной материи.
— Ваша милость! Что вы делаете? — глухо простонала Ханна. — Так ведь нельзя!
Эти слова Пикколомини пропустил мимо ушей, сгорая от нетерпения и жгучего желания, к голосу рассудка он больше не прислушивался. Однако внезапно его красивое лицо исказилось в жуткой гримасе, граф сильно побледнел и, оставив платье Ханны в покое, как бешеный, заметался по спальне, потом стремительно подскочил к своей роскошной кровати, выхватил из-под неё ночной горшок и опрометью бросился вон из комнаты.
Девушка с изумлением смотрела ему вслед, машинально поправляя разорванную в нескольких местах юбку. В этот момент появился граф, бледный, как мел, от стыда и злости. Он уселся рядом с Ханной. Та, с опаской посмотрев на него, осторожно отодвинулась в сторону, но он, словно тигр, бросился на девушку и подмял её под себя. Ханна что есть силы молча сопротивлялась. Как раз в этот, весьма важный для графа момент вошла горничная с ночным горшком в руках.
— Ваша милость! С вашего разрешения, я поставлю его на обычное место, а то вдруг снова возникнет нужда! — полным ехидства голосом заявила горничная, сдерживая душившую её ревность.
От неожиданности Пикколомини вздрогнул, отпустил Ханну и резко развернулся к подлой служанке.
— Что б ты сдохла, облезлая кошка! Вон отсюда, дрянь! — приходя в неописуемую ярость, заорал он не своим голосом.
В бешенстве он схватил ночной горшок и с силой запустил его вслед убегающей горничной.
Граф повернулся к Ханне, которая попыталась было удрать следом за горничной. Её возлюбленный кинулся вдогонку, споткнулся, но, падая, успел всё-таки схватить беглянку за ноги. Ханна потеряла равновесие и растянулась на полу. Пикколомини тотчас навалился на неё всем телом и, не помня себя, начал срывать одежду со своей жертвы.
Перепуганная девушка, на которую странные манипуляции графа с ночным горшком произвели удручающее впечатление, упорно не желала расстаться со своей честью. Злость и глубокое отвращение удвоили её силы. Ханна потеряла всякий страх перед насильником и сомкнула свои руки на тонкой, почти женской шее графа. Её ещё недавно нежные и ласковые пальцы внезапно приобрели твёрдость железа и, словно когти коршуна, вцепились в глотку взбесившегося высокородного развратника.
Задыхаясь, граф попытался оторвать руки Ханны от горла, но злость и обида заглушили в душе дочери шверинского лекаря христианское милосердие и превратили это ласковое и доброе создание в разъярённую мегеру. Руки графа ослабли и повисли, словно плети, глаза закатились вверх, лицо смертельно побледнело и начало синеть.
Вряд ли Ханна собиралась задушить Пикколомини, но ему, безусловно, было бы несдобровать, если бы не чудодейственный бальзам. Благотворное действие «эликсира жизни» выручило графа: чрезвычайно отвратительный запах резко ударил в чувствительные ноздри девушки, будучи по натуре очень брезгливой, она тотчас опомнилась и разжала свои цепкие пальцы. Тот без сознания повалился на пол и застыл в нелепой позе. Увидев изгаженную ночную рубашку, она с отвращением сплюнула. Затем, с ужасом глядя попеременно на свои руки и на безжизненное тело Пикколомини, невольно вскрикнула. Безумный страх охватил её. Она решила, что нечаянно удавила своего возлюбленного.