— Езус Мария, что я натворила? — прошептала Ханна, полная искреннего раскаяния. — О, Господи, спаси и сохрани мою душу! О, Святая Дева Мария, помоги мне! — взмолилась она и со слезами на глазах со всех ног бросилась вон из этой пропитанной зловонием комнаты.
У самой двери Ханна столкнулась с высоким худощавым миноритом. Его голубые со стальным отливом глаза сверкали гневом.
— Мир этому дому, — промолвил он глухим и, как показалось Ханне, каким-то замогильным голосом. — Однако, я вижу, здесь совершено убийство. Это тяжёлый смертный грех, особенно для женщины, призванной Господом Богом в муках даровать жизнь роду людскому, а не отнимать её! — С этими словами монах впился стальным взглядом прямо в самые зрачки расширенных от ужаса глаз Ханны и, казалось, проник в её мозг. — Ты, погрязшая в гнусном разврате блудница, поднявшая руку на защитника святой веры, отвечай мне: за что ты убила графа Октавио Пикколомини, благородного тосканского патриция? Признавайся, кто тебя подослал?
Тут вдруг раздался громкий хрип и кашель графа. Тяжело привстав, он уселся на пол, держась обоими руками за помятую шею.
— Низкая, подлая тварь! — прохрипел он, с трудом переводя дыхание. — Тебе это дорого обойдётся!
— Ты, несчастный сластолюбец, сидящий в нечистотах, молчи! — оборвал его монах. — Впрочем, лучше скажи — кто эта ведьма? Ведь она ведьма и колдунья, не правда ли? — допытывался зловещий гость.
— Воистину так, святой отец, — прокаркал Пикколомини. — Курт, сюда! На помощь! — внезапно заорал он хриплым голосом.
— Курт! — громовым голосом крикнул монах.
В коридоре раздались торопливые тяжёлые шаги, и в дверях спальни появился заспанный слуга.
— Болван! Меня чуть не задушила эта проклятая ведьма! В подвал эту... ах... — граф внезапно оборвал свою речь на полуслове, вскочил, как ошпаренный, подхватил валявшийся тут же ночной горшок и мгновенно скрылся за дверью: чудодейственный бальзам продолжал исправно действовать и опять, как и обещал шверинский лекарь, поднял на ноги «безнадёжно больного».
— Что, собственно говоря, здесь происходит? — злобно прошипел монах.
Курт растерянно почесал затылок и тотчас нашёл что ответить:
— Это, ваше преподобие, колдунья навела порчу на моего несчастного господина, из-за её злых чар он не спал, не ел в течение почти двух недель. — С этими словами слуга кивнул в сторону оцепеневшей девушки.
— Теперь всё понятно, — протянул монах с угрозой в голосе. — Немедленно схватить эту мерзкую колдунью и развратницу, надеюсь, трибунал святой инквизиции разберётся с этим дьявольским отродьем и исчадием ада. Скажи своему господину, что я жду его в гостиной! — велел монах тоном, не терпящим возражений. — А блудницу немедленно отвести в подземелье!
Ханна, наконец, очнулась, рухнула на колени и, ломая руки, запричитала:
— Святой отец! Пощадите меня! Клянусь Господом Богом и Девой Марией, я ни в чём не виновата! Я любила его милость господина графа и всё, что здесь произошло — просто ужасное недоразумение! Его милость господин граф пытался взять меня силой, а я, как только могла, защищала свою честь! О, святой отец, умоляю вас, отпустите меня ради всего святого! Я ни в чём не виновата!
— Не упоминай всуе имя Господне, подлая блудница! — прошипел монах. — Уведите это вместилище мрази!
— Октавио! Октавио! Я ведь любила тебя! Спаси меня! — в отчаянии закричала девушка, когда Курт поволок её к выходу.
Пикколомини прекрасно слышал отчаянные вопли своей возлюбленной, но в настоящий момент ему было не до предмета своей страсти.
Когда он, переодевшись, мрачный и злой появился в гостиной, монах неторопливо расхаживал из угла в угол, нервно теребя чёрные кипарисовые чётки. Увидев графа, он резко остановился и повернулся к нему всем корпусом.
— Memento mori, — произнёс монах иезуитское приветствие.
— Memento mori, — тихо проблеял в ответ Пикколомини. — Ваша экселенция, я помню и всегда помнил о смерти.
— Amen! — закончил монах приветствие. — Это хорошо, сын мой, что ты обо всём помнишь, даже о смерти. Генерал нашего ордена справлялся о тебе, а ты, как я вижу, будучи послушником ордена, погряз в гнусном разврате. Грешишь, блудодействуешь, позоришь честь воина Иисуса, — зло прошипел монах.
Граф побледнел, снова с ужасом чувствуя, как у него в брюхе возобновились спазмы.
Заметив его неопределённое состояние, монах ухмыльнулся.
— Сын мой, можешь сходить и уединиться на четверть часа и поразмышлять над своими грехами, а я пока помолюсь, — милостиво разрешил графу его незваный гость. — Насколько я разбираюсь в этом, ты, судя по всему, принял приличную дозу слабительного снадобья.