Глава XIV
ВСЁ ЗОЛОТО МИРА
С самого утра в кафедральном соборе зазвонили колокола, и все жители Шверина, совсем недавно веселившиеся на карнавале, узнали, что они могут стать свидетелями уже давно не виданного, почти позабытого за время господства Валленштейна, увлекательного зрелища — аутодафе. Тяжёлый, заунывный, похоронный звон плыл над столицей герцогства, заставляя обывателей трепетать от священного ужаса и в то же время вызывая жгучий болезненный интерес к предстоящим нечеловеческим мучениям несчастной жертвы инквизиции.
Необходимо заметить, что католики ненамного обогнали протестантов по количеству живых костров в Мекленбурге, да и вообще во всей Германии за последние полвека, но Валленштейн, захвативший в 1627 году это протестантское княжество, не только вновь пооткрывал католические храмы и монастыри, но и напрочь лишил несчастных мекленбуржцев самых изуверских, а значит, и самых интересных видов казни, в том числе и сожжения смертника живьём на медленном огне. Поэтому мекленбуржцы завидовали жителям Кёльна, Трира, Падеборна и других городов, где обвинённых в ереси или в колдовстве сжигали тысячами.
На площади перед собором и недалеко от ратуши у высокого каменного столба с железными цепями уже сложили громадный штабель сухих дров и вязанок хвороста. Этими важными работами руководил знаменитый шверинский палач Иеремия Куприк, который приказывал своим подручным укладывать дрова с таким расчётом, чтобы сожжение ведьмы происходило на медленном огне.
Епископ Мегус, искренне заботившийся о спасении души этой несчастной заблудшей овцы, самолично служил торжественную мессу, необходимую для облегчения страданий в пламени чистилища.
Сам организатор всего этого богоугодного дела Хуго Хемниц долго беседовал с девушкой в её последнем земном пристанище — подвале под ратушей, в котором обычно содержали смертников перед приведением приговора в исполнение. Иезуит всячески утешал её, не жалея ярких красок, рисуя картинки будущего блаженства в раю после очищения в пламени костра и искупления грехов в чистилище.
Ханна, бледная и осунувшаяся внешне, спокойно с тупым безразличием выслушивала назойливую болтовню зловещего монаха и упорно молчала. Она осталась равнодушной и тогда, когда он удалился, а его место занял патер Бузенбаум, шамкающий гнилозубым ртом, из которого на неё несло невыносимым смрадом. Бузенбаум продолжал нести вздор о святых великомучениках, а Ханне, в которой неожиданно вновь проснулась жажда жизни, вдруг страстно захотелось схватить этого вонючего доминиканца за тощую волосатую шею и придушить, что она едва не проделала с графом Пикколомини. При воспоминании о графе тошнота подкатила к её горлу, её взгляд невольно остановился на забинтованных искалеченных руках: «Пожалуй, нелегко бы мне пришлось такими руками тащить к рыцарю Рупрехту корзину с провизией», — мелькнула в её голове странная мысль и, как в прошлый раз в застенке, Ханна невольно улыбнулась.
Патер Бузенбаум по-своему расценил эту улыбку и был весьма доволен результатами душеспасительной беседы, и, пообещав навестить девушку перед самой экзекуцией, учёный доминиканец убрался восвояси. Оставшись одна, Ханна с облегчением вздохнула, но жуткий похоронный звон ни на минуту не давал покоя, каждое мгновенье напоминая о страшной мучительной казни на костре.
Узнице принесли хлеб, сыр и немного дешёвого кислого вина. Терзаемая страхом смерти, она так и не притронулась к еде. Спустя час монахини-урсулинки принесли ей наряд смертницы: длинное платье из грубой шерстяной ткани, так называемое сабенито, сплошь разрисованное темно-красными пляшущими чертями и языками пламени, развёрнутыми вверх, что указывало на предстоящее сожжение. На голову Ханны напялили островерхий колпак из пергамента, тоже разрисованный пляшущими чертями и языками пламени. Эта одежда символизировала передачу узницы в руки светской власти.
Урсулинки заботливо помогли Ханне переодеться в этот последний в её жизни наряд. Девушка невольно содрогнулась от омерзения и ужаса, когда ощутила на теле грубую ткань этого нелепого платья. Одна из монахинь — статная, ещё сравнительно молодая женщина, которую все с почтением называли сестра Барбара, даже всплакнула, дивясь необычайной красоте юной смертницы, и, пока сёстры-урсулинки расправляли складки страшного наряда, монахиня, сняв с головы Ханны нелепый колпак, расчесала её густые золотистые волосы и распустила их по плечам.