— Кажется, наш доблестный рыцарь Рупрехт успел навести порядок и здесь! Узнаю, узнаю своего оберста, — и с этими словами герцог с угрожающим видом повернулся к иезуиту. Его гневный взгляд и зловещая улыбка не предвещали ничего доброго. — Что здесь происходит, чёрт возьми, и как сюда попал мой оберст? — суровым голосом поинтересовался герцог, закипая от ярости.
Фон Илов тут же подскочил к стражникам, продолжающим держать Рейнкрафта за ноги, и наотмашь пару раз ударил их по растерянным рожам так, что те упали рядом со своей жертвой. Теперь картина разгрома была почти полной.
— Как вы, грязные вонючие ублюдки, посмели тащить волоком за ноги рыцаря из древнего рода и оберста имперской армии? — приговаривал генерал-вахмистр, старательно пиная ботфортами ползающих у его ног стражников.
— Взять их! — велел герцог. — И всыпать каждому по двадцать шомполов, чтобы на заднице вся шкура в клочья! И тем, остальным — в коридоре — тоже всыпьте как следует!
Немедленно из-за спины герцога выскочили дюжие гвардейцы и, предвкушая забаву, в мгновенье ока с радостью скрутили руки стражникам и пинками вытолкали их из застенка.
В это время отцы-инквизиторы, наконец, с трудом выбрались из-под обломков стола и прочего хлама и кое-как привели свой внешний вид в порядок.
— А это что ещё за святое семейство? — с иронией в голосе поинтересовался герцог. — Никак это наши учёные доминиканцы, неутомимые борцы с кознями дьявола!
Палач между тем вопил, не переставая, из-за его крика в застенке трудно было разговаривать.
— Успокойте этого ублюдка, а то я почти оглох! — распорядился герцог.
Фон Илов быстро подошёл к несчастному, безнадёжно застрявшему в кресле для пыток и неспособному самостоятельно из него выбраться. Успокоение заключалось в одном точном сильном ударе носком ботфорта по переносице бедняги, крики страдальца тотчас оборвались.
— Слишком мудрёная конструкция у этой мебели, чтобы я мог с ходу самостоятельно в ней разобраться, — промолвил Илов с виноватой улыбкой.
Епископ Мегус, аббат Бузенбаум, аббат Кардиа и Хуго Хемниц, подавленные случившимся, молча потупились, словно нашкодившие школяры.
— Вы не смеете так обращаться с городским палачом, который своим искусством оказывает неоценимые услуги трибуналу святой инквизиции, — наконец выдавил из себя иезуит.
— Замолчи, монах! Не вмешивайся, когда я разговариваю с его преосвященством! — вскипел герцог, а про себя подумал: «Положительно, я где-то видел этого монаха, но где?»
Епископ с укоризной посмотрел на Хемница, и тот с лицемерным смирением опустил глаза, достал деревянные чётки и, отойдя в угол, стал про себя что-то шептать, временами бросая злобные взгляды на герцога и епископа.
— Перестань делать вид, что читаешь молитвы, а займись лучше пострадавшими от рук этого подлого еретика! — с раздражением в голосе велел ему епископ.
От злости скрипнув зубами, монах нехотя приблизился к подручному палача, всё ещё лежащему на полу, склонился над ним, похлопал по щекам и потормошил. Тот приоткрыл мутные глаза и со стоном и оханьем попытался было привстать, но от чрезмерного усилия снова потерял сознание.
— Этот скоро очнётся и уже завтра сможет выполнять свои обязанности, — убеждённо заявил иезуит и направился к погребённому под пыточным инструментом бедолаге, лежащему без всяких признаков жизни. Расшвыряв в разные стороны всю рухлядь, подняв тяжёлую дубовую скамью, Хуго Хемниц с нескрываемым профессиональным любопытством приступил к обследованию бездыханного тела.
Лицо несчастного было смято, нос почти полностью вдавлен внутрь, а глаза уже остекленели. Иезуит перекрестился и сокрушённо вздохнул:
— Моя помощь ему уже не требуется. Душа уже оставила его бренное тело, и кто знает, куда она попадёт после чистилища! Ведь бедняга умер без покаяния и последнего причастия — ещё один большой грех на душу этого закоренелого еретика. — И иезуит с этими словами кивнул на тело Рейнкрафта.