— Это сделаю я, — тихо, но твёрдо, сказала Брунгильда.
Валленштейн долго молчал, глядя на бледное лицо дочери. Потом встал, подошёл к окну, раздвинул тяжёлые шторы, распахнул резные створки.
Свежий весенний ветер ворвался в спальню. В комнате сразу стало неуютно. Брунгильда, поёживаясь, натянула одеяло до самого подбородка, неотрывно следя за отцом. Тот, подумав, решил, наконец, рискнуть. Терять одного из своих лучших офицеров герцогу очень не хотелось, кроме того, он считал его спасение делом чести.
— Это дело чести, — наконец, ответил Валленштейн. — Казнь должна состояться 8 мая, и до этого времени, кроме нас двоих, никто не должен знать и даже подозревать о твоём решении. Никто! — повысил голос герцог. — Иначе рыцаря Рупрехта уже никто и ничто не спасёт, даже твоя глупость! — С этими словами герцог направился к двери.
— Разумеется, ваше высочество, я всё сохраню в тайне, ведь барон нужен вам для очередных интриг, а не для счастья собственной дочери, — проворчала под нос Брунгильда.
Однако разговор герцога с дочерью не остался их общей тайной: едва Валленштейн взялся за витую бронзовую ручку двери, как Клара — любимая служанка герцогини, отпрянула от замочной скважины и, словно мышь, шмыгнула за тяжёлую штору, закрывающую одно из двух огромных окон, и затаила дыхание, вся дрожа от смертельного страха.
Едва вдали затихли чеканные шаги герцога и звон шпор, как Клара стремглав бросилась вон из покоев Брунгильды. Спустя всего несколько минут герцогиня уже обо всём знала. К этому времени при помощи многочисленных расторопных служанок она успела привести себя в порядок и, отослав их прочь, имела возможность вникнуть во все подробности заговора мужа и падчерицы. Гнев неузнаваемо исказил её лицо, и она вновь стала напоминать мегеру. После нелепой гибели любимого шута, павшего от руки проклятого барона, герцогиня постоянно ощущала душевный дискомфорт: одного графа Пикколомини ей было мало. Кроме красивой внешности любовника, герцогине, пресыщенной любовными утехами, необходимо было нечто другое, вызывающее острые ощущения. Таким требованиям в некоторой степени отвечал уродливый Глюк с его невероятной похотью. Уродство покойного горбуна уравновешивало приторную красоту графа Пикколомини. Лесбийская любовь с юной горничной герцогине стала приедаться. Поэтому извращённая натура заставляла её искать всё новые пути и средства для удовлетворения различных противоестественных желаний... В последнее время рослая и в то же время очень изящная фигурка повзрослевшей падчерицы всё чаще заставляла обращать на себя внимание похотливой мачехи, и чем недоступней была эта цель, тем сильнее было желание герцогини забраться под подол юной Брунгильды. По приказу герцогини Клара взяла девушку под своё постоянное наблюдение: упаси Бог, чтобы юная белокурая красавица влюбилась в какого-нибудь красивого рыцаря, вроде графа Трчка или графа Кински. Необходимо было зорко следить за тем, чтобы герцогиню, чего доброго, случайно не опередили эти проклятые офицеры. Кто-кто, а она, с четырнадцати лет охотно отдававшаяся всем желающим подряд, начиная от юных пажей и уродливых шутов, кончая высшими придворными чинами и гвардейцами при дворе курфюрста Пфальцского, а также при дворе его величества императора Священной Римской империи, герцогиня прекрасно знала, на что способны солдаты и офицеры любой армии, стоит хоть немного зазеваться. Изабелла Екатерина фон Валленштейн, урождённая графиня фон Геррах — будущая герцогиня Фридландская не оставляла без внимания и лиц духовного звания, из-за чего и попала под влияние иезуитов. Неудивительно, что подслушанной Кларой разговор вызвал у Изабеллы очередной бурный приступ истерики. Здесь было всё: и неуёмная жажда мести за любимого шута, и чувство полного бессилия перед герцогом, и недоступные прелести его дочери, которые всё более распаляли больное воображение герцогини. Она вспомнила ночи, проведённые с личным духовником самого императора, зловещим иезуитом Вильгельмом Леморменом, по прозвищу брат Бенедикт, имя которого при дворе произносили только шёпотом: словно паук муху, он поймал её в свои крепкие липкие тенёта и заставил оказывать определённые услуги ордену. От этих воспоминаний она поморщилась и от досады грязно выругалась. Подойдя к высокому венецианскому зеркалу — из него глядела женщина лет тридцати с правильными чертами лица, слегка выпуклыми тёмными глазами, несколько низким и поэтому подбритым под Мадонну лбом, герцогиня долго, с отвращением, внимательно разглядывала своё отражение, а затем злобно улыбнулась ему, плюнула в зеркало и, грязно выругавшись, отвернулась от него. Вызвав служанку, она велела заложить карету, сообщив, что собирается в собор помолиться и навестить своего духовника. Тут же герцогиня написала несколько строк на чистом листе бумаги и, сложив его, запечатала своим перстнем, велела Кларе доставить послание графу Пикколомини и устно передать, чтобы он ждал её в соборе.