Герцог ещё утром навестил барона и подробно поведал обо всём этом. Рейнкрафт с искренней благодарностью и признательностью принял воистину отеческую заботу герцога и сказал, что после подобных тщательных приготовлений к торжественному ритуалу казни ему просто ничего не остаётся, как только с удовольствием подставить свою шею под меч палача, и ему, дескать, будет очень жаль, если по каким-то непредвиденным причинам или из-за какой-нибудь нелепой случайности, вроде недавнего стихийного бедствия, долгожданная казнь вдруг не состоится или будет отложена, что, пожалуй, будет очень громким разочарованием для достойных отцов-инквизиторов, а также для уважаемых жителей славного города Шверина.
— Можешь не сомневаться, барон, казнь состоится в любом случае, — твёрдо заверил своего лучшего офицера герцог, услышав столь дерзкий ответ, и лишь с грустью поглядел на полного сил и бешеного здоровья жизнерадостного великана и вышел вон: что же ещё Валленштейн мог сказать своему оберсту.
После ухода герцога барона навестил учёный доминиканец патер Бузенбаум, пожелавший лично доставить святые дары смертнику, причастить и исповедовать его перед дальней дорогой.
— Какая встреча! — искренне обрадовался барон фон Рейнкрафт, с величественным видом восседая за роскошно накрытым столом и наливая себе полный стакан рейнвейна. — Не желаете ли этого прекрасного вина, падре?
— Сын мой, я пришёл с другой целью, и тебе бы следовало помнить, что очень скоро ты предстанешь перед высшим судьёй, — с достоинством ответил Бузенбаум.
— Какая жалость, что вы, падре, не желаете разделить со мной этот скромный завтрак и отдать должное этому замечательному вину. В таком случае, я жду вас, падре, на эшафоте, где мы продолжим нашу беседу и подробно поговорим о спасении моей грешной души, а сейчас, увы, я очень занят.
Учёный доминиканец медленно поднялся с места и произнёс с грустью:
— Мне очень жаль, сын мой, что ты сам выбрал себе такую печальную участь. Поэтому я буду молиться за тебя, и дай Бог, чтобы мои горячие молитвы помогли тебе избежать вечных мук в преисподней. Прощай, сын мой, и умри с миром. — С этими словами Бузенбаум удалился, печально покачивая плешивой головой.
Покончив с трапезой, громко отрыгнув, барон вытер руки о белоснежную скатерть и в задумчивости похлопал широкой ладонью по своей могучей шее. Бравый оберст впервые по-настоящему задумался о скором неизбежном конце и о том, каким удивительно совершенным телом наградила его природа. Он поочерёдно согнул в локте правую, а затем левую руку, полюбовался мощными бицепсами, сжал и разжал свои огромные кулаки и пошевелил под столом длинными мускулистыми ногами в высоких кавалерийских ботфортах. «Воистину, моё тело — дар Божий, и очень щедрый дар. Грешно просто так, добровольно расстаться с таким даром! Нет ничего глупее!» — решил про себя Рейнкрафт. Эта назойливая мысль не давала ему покоя до самого обеда, после которого, следуя старой солдатской привычке, он завалился на мягкую лежанку, чтобы немного вздремнуть перед дальней дорогой, продолжая в полудрёме размышлять о бренности собственного существования в этом жестоком и диком мире, который оказался таким негостеприимным. От этих философских мыслей его оторвал приход стражи во главе с Девероксом, за спинами которых маячил цирюльник с бритвенными принадлежностями.