— Пощадите! Пощадите! И-и-и! Я больше не буду!
Пронзительный визг, от которого закладывало уши, и тошнотворный запах, исходивший от штанов этого ублюдка, заставили брезгливого аристократа отшвырнуть его в сторону — и напрасно: насмерть перепуганный кучер, всхлипывая, на четвереньках пополз прочь, случайно наткнулся на оброненную Лауэнбургом шпагу, воровато оглянулся, подобрал её, вскочил на ноги и в раскорячку из-за переваливающегося в штанах дерьма, бросился на Рейнкрафта. Едва он успел сделать несколько шагов, как в воздухе просвистел короткий клинок кинжала и впился почти по самую рукоятку в горло кучеру. Этот бросок потребовал немало усилий у барона, который обессиленно повалился на землю, в углах его рта снова появилась кровь.
Брунгильда опрометью бросилась к нему. С неимоверным трудом при помощи девушки барону удалось вползти внутрь экипажа. Уже лёжа на полу между сиденьями, он знаком указал ей на место побоища. Та всё сообразила без слов: подобрала разряженные пистолеты, отстегнула пороховницу и кожаную лядунку со свинцовыми пулями и пыжами от пояса мёртвого солдата, подобрала рейтарскую шпагу барона, полученную в награду за сражение при Дессау и, немного поколебавшись, брезгливо морщась, выдернула кинжал из горла монастырского кучера. Затем со знанием дела быстро перезарядила пистолеты. Плотно перевязав раны возлюбленного обрывком подола собственной рубашки, Брунгильда сунула один пистолет в левую руку барона, а другой положила рядом со шпагой и кинжалом на сиденье и, не теряя больше времени, вскарабкалась на передок кареты, не забыв положить рядом с собой три пистолета. Схватив сильной рукой вожжи, она хлестнула коней подобранным кнутом, лихо свистнула, и карета рванула с места. Краем глаза заметив, как в доме напротив открылась дверь, и на пороге появился высокий монах-иезуит, Брунгильда не раздумывая, выстрелила в него. После чего снова лихо свистнув, пустила четвёрку коней вскачь, нещадно нахлёстывая их. Карета с грохотом понеслась прочь по мощённой булыжником узкой улице.
— Чуть ниже, и твоя голова, брат Гийом, разлетелась бы вдребезги, словно глиняный горшок! — проворчал патер Лемормен, с неподдельным интересом изучая след от пули на косяке двери.
Аббат Гийом несколько бледный, как ни в чём не бывало улыбнулся и, глядя на свою простреленную кожаную широкополую шляпу, сказал:
— Подумать только, один полудохлый ландскнехт и сопливая девчонка играючи разделались с целым отрядом самых отборных воинов общества Иисуса. Теперь я нисколько не удивлюсь, что этот орешек оказался не по зубам даже бедному брату Хуго. Господи, прими его душу!
— Кстати, не мешало бы проверить, что с ним, может, он ещё дышит? — с надеждой отозвался шверинский провинциал.
Аббат Гийом с сомнением покачал головой, но послушно направился к месту побоища.
— Неплохая работа, — пробормотал он с восхищением, разглядывая место кровавой драмы.
Перевернув неподвижное тело коадъютора на спину, он привычным движением профессионального лекаря пощупал пульс на его руке и, приподняв ему веки, заглянул в зрачки.
— Жив каналья! — констатировал аббат Гийом. — Пуля, судя по всему, задела только мышцы шеи.
Морщась от боли в правом плече — следствие лёгкого пулевого ранения во время поединка на мосту с бароном Рейнкрафтом — он удивительно легко поднял своего собрата, ловко вскинул его отяжелевшее тело на левое плечо и быстро, почти бегом, вернулся к дверям, где его с нетерпением дожидался патер Лемормен.
Лишь только аббат со своей ношей скрылся за дверью, как во всех домах на улице захлопали ставни, и из окон высунулись головы любопытных: внутреннее чутьё обитателей этого квартала сработало безошибочно: обыватели мгновенно сообразили, что к их огромному сожалению, захватывающее кровавое представление закончилось, ибо всему прекрасному рано или поздно приходит конец. Добропорядочные бюргеры уже не могли видеть, как Брунгильда, промчав на карете несколько пустынных кварталов, сбавила темп у поворота на главную улицу города, ведущую к дворцу герцога. Заметив, что из-за угла ближайшего дома внезапно вышли генерал-вахмистр фон Илов, Цезарио Планта и шверинский лекарь Отто Штернберг, резко натянула вожжи и облегчённо вздохнула.