— А разве мы в Казахстане? — усомнился Шапочкин.
— А где ж мы, по-твоему? — сказал Петюня, кивая в сторону серых прямоугольных новостроек. — Вон они, степи!
Что касается кумыса, то его рецептура не вызвала сомнений. Утомленные кочевой жизнью, культурные посланцы мирно отдохнули от долгого переезда. Ничего лишнего, уж артисты-то норму знают!
Однако вот именно сегодня Володе Шапочкину было нехорошо. В свинцовой голове Шапочкина медленно передвигались разрозненные мысли. Одна из них подбадривала Володю: «Ничего, ничего, ноги вспомнят, руки не подведут! Прорвемся!»
— Вовик, помоги-ка мне со шкурой! — Леночка Т. повернулась к Володе мускулистой попкой. По замыслу хореографа танец нанайцев «Увезу тебя я в тундру» исполнялся в шкуроподобных халатах некого общетундряного вида, из-за чего танцоры напоминали одновременно гарцующих оленей и пляшущих оленеводов. В руках оленеводы держали бубны и лохматые копья — для колорита. С первыми тактами песни оленеводы выскакивали цепочкой, потрясая шаманскими доспехами, и неслись по большому кругу от края до края: «Ты у-ви-дишь, что нап-ра-сно на-зы-ва-ют се-вер край-ним!»
«Попа, — нехотя отметил Вова, застегивая Леночку, — а кстати...»
— А кстати, Ленок, где твой бубен?
— Ой, Вовик, мне этот бубен, знаешь...
«Люди! Ну слушайте, ну где мой бубен?» — Правая кулиса шелестела московским говором, босыми пятками и оленьим мехом. Володя Шапочкин закрыл глаза.
— Эй, Вован, ты не спи! — Зашкуренный Петюня, кумысных дел мастер, тряс Шапочкино плечо. — Если ты проспишь, то никто ж на сцену не поскачет!
— Не просплю, Петюня. У них еще этой говорильни — на два часа.
— Ну давай, отдыхай, — вздохнул Петюня, — но если что, так ты учти!
Петюнино нанайское копье тюкало по полу в такт Петюниным шагам. «Вот ведь хрен-колотушка», — затуманенно подумал Шапочкин...
Зато звукотехник Серегин был сосредоточенно трезв. Уже с утра хмурый Серегин просвистел и продул микрофоны, закрепил провода, подсоединил усилители, приготовил фонограмму. Теперь он сидел за пультом и обильно потел в лучшем, впрочем, и единственном своем кримпленовом костюме, надетом по случаю большой ответственности. Синтетический галстук душил несмоченное серегинское горло.
Осоловевший от длительного напряжения звукотехник смотрел на трибуну с деловито журчащим оратором. Изредка речь министерского чиновника прерывалась аплодисментами — в эти моменты Серегин чувствовал некоторое дисциплинарное послабление: он торопливо вытирал влажный лоб и обмахивал себя листками со сценарием торжественного вечера. В один из таких перерывов Серегин заметил, что на сцену поднимаются прокопченные туркменским солнцем, чрезвычайно серьезные и смущенные хлопкоробы. «Ага, — подумал он, — сейчас будут награждения».
— ...орденом награждается бригадир упаковочно-сортировочной бригады совхоза «Коммунист Туркмении» Джумагулы Довлетгельдыев! Поприветствуем, товарищи!..
— Серегин! — Серегин обернулся на грозный, из-за двери, шепот Гольдштейна. — Серегин, ты это, давай внимательно следи, не забудь потом включить фонограмму!
— Чего?
— Фонограмму, говорю, Серегин, фонограмму не забудь. Включить. Понял?
— Понял! — сказал Серегин, отекший от долгого сидения, истерзанный жарой и злостным кримпленом, потерявший волю и логику, откликающийся лишь на голосовые команды. — Понял! — сказал Серегин и, повинуясь необъяснимому порыву послушания, включил фонограмму.
«Увезу тебя я в тундру, увезу к седыыым снегаааам!» — оповестил изумленную публику невидимый глазу Кола Бельды...
Услышав звуки родной песни, Володя Шапочкин пробудился, подхватил мохнатое копье и уверенно поскакал по намеченной ранее траектории. Вслед за грациозно убегающим на сцену выводящим потянулись и остальные нанайцы с бубнами и копьями. Примерно на шестом метре пути Володя Шапочкин обнаружил, что сцена как-то необычайно густо декорирована кумачовым президиумом, трибуной, пионерами с цветами и прочим народом, среди которого особо выделялся окаменевший от неожиданности свеженагражденный Джумагулы Довлетгельдыев.
— Ёп! — подумал Шапочкин, с тревогой оглядываясь на безмятежных своих товарищей. Возвращаться было поздно.
И в этот момент ужас содеянного дошел до серегинского помутившегося разума, в связи с чем Серегин оборвал Вельду на словах «Мы поедем, мы помчи...». В наступившей морозной тишине по-зимнему экипированные оленеводы продолжали свой молчаливый путь через сцену. Достигнув левой кулисы, Шапочкин упал на грудь ошарашенной певицы Гурбангюль Аннадурдыевой, которую, со своей стороны, подпирал баяном умирающий от смеха Сева Петров. Довольно скоро в левую кулису прибыл весь сплоченный отряд нанайцев, включая замыкавшего цепочку Петюню Сычева. Петюня поперся на сцену уже безо всякой музыки, чисто за компанию, как это вообще было свойственно Петюне.