Вихреобразное появление оленеводов, конечно, несколько смяло процедуру награждения. Тем не менее, преодолев первичное потрясение, высокое начальство все же завершило свою миссию и очистило сцену для певицы Гурбангюль Аннадурдыевой, открывавшей праздничный концерт.
— «Туркмения — родина моя!» — сделал любопытное заявление Ефим Давидович Гольдштейн на правах конферансье. — За баяном — Всеволод Петров! («Боже мой, — подумал Гольдштейн, — что я говорю?!»)
Большой зал Дворца культуры им. В. И. Ленина наполнился эпическим баянным вступлением и сдавленным стоном категорически вышедшего из строя Севы Петрова.
В это время раскисший от хохота тундряной коллектив переходил, постукивая копьями, по темному закулисью на исходную правофланговую позицию. Лица нанайцев расплылись от потекшего грима, настроение было боевое, но нерабочее.
— Девочки, девочки, ну-ка, собрались! — призывал к порядку Володя Шапочкин.
— Г-г-гышшы-шы-шы-шы, — шуршали в ответ нанайские девочки. — Вовик! Зы-зы-за тобой — х-хы-хоть на край света!
Несчастнейший из людей, звукотехник Серегин, лишь минуту назад отошедший от тяжелого шока, моргливо глядел на белого в гневе Фиму Гольдштейна.
— Серегин! Шо ж ты творишь-то, Серегин? Совсем обалдел? Очнись! Слушай внимательно! Сейчас
Гурбангюль допоет, уйдет, и ты, Серегин, включишь фонограмму! Ты понял? Допоет, уйдет, включишь!
Все осознавший, раскаявшийся, готовый искупить Серегин положил палец на клавишу магнитофона.
Хореографический ансамбль «Народные ритмы» поднял бубны, оправил шкуры, встал на изготовку.
— Танцевальная композиция «Увезу тебя я в тундру!», — выкрикнул Гольдштейн резиновым голосом.
Звукотехник Серегин нажал магнитофонную клавишу. «...мся на оленях утром ранним, — как ни в чем не бывало продолжил прерванную песню Кола Бельды, — и отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю-юуу!» Звукотехник Серегин, разволновавшись, забыл перемотать пленку.
Инстинкт Вовы Шапочкина отказывался реагировать на чуждые слова. Вова Шапочкин привык отчаянно врываться только на «Увезу тебя я в тундру!», поэтому возникла недобрая заминка. По залу разносился трагически одинокий баритон великого нанайца.
Дождавшись привычного заклинания про «увезу тебя», Володя Шапочкин выскочил на сцену с началом второго куплета. Дело вошло в колею, однако каждый из участников забега догадывался, что песни на всех не хватит; что негибкий в изменившихся обстоятельствах Бельды окончит повествование точно к установленному сроку, ни минутой позже. Так и произошло. «Ты увидишь — он бескрайний, я тебе его дааа-рююю!» — сообщил собеседнику Кола Бельды и замолк.
Брошенный на произвол судьбы, совершенно умотавшийся табун взопревших под шкурами нанайских оленеводов поскакал в хаотичном порядке за кулисы, подволакивая свой бубенно-копейный скарб.
Наступал черед прославленного трио туйдуков «Дружба»...
Владимир Савич
Табуретка мира
Когда я появился на свет, отец мой уже окончил юридический курс местного университета и работал инспектором в областном отделе ОБХСС. И по сегодняшний день я не знаю расшифровки этой аббревиатуры. Что-то связанное со спекуляцией и хищениями.
Не знаю, был ли отец рад моему появлению на свет, но доподлинно известно, что на мою выписку из роддома он не явился. Спустя три десятилетия я так же не явился в роддом за своей дочкой (по всей видимости, это у нас семейное), но это вовсе не значит, что я не был рад ей. Напротив, рад и люблю свою дочь. Храни ее Господь!
Нуда оставим это. Рассказ ведь не о любви — он о музыке, точнее, о гитаре, нет, о табурете, а может быть... Решать тебе, читатель, а мне время рассказывать.
Итак, отец. Ну что отец! Отец постоянно был занят на службе: ловил, сажал, расследовал. Проводил облавы, выставлял пикеты, устраивал засады, называя это оперативной работой (оперативкой). Этой самой оперативкой он был занят с утра до вечера, прихватывая иногда и ночи. Все свое детство я думал, что отец у меня какой-то очень засекреченный разведчик, где-то между Рихардом Зорге и Николаем Кузнецовым.