Наши жизни пересекались крайне редко. Временами мне казалось, что я люблю своего отца, а иногда я его, страшно сказать, ненавидел. Наши отношения напоминали мартовские колебания термометра.
— Не грызи ногти. Не ковыряй в носу. Зафиксируй этот момент. Закрой рот. Я дам тебе слово, — командным громким голосом произносил отец.
Ртутный столбик падал на отметку ниже нуля.
— Опять со шкурами валялся, — кричала мать, стряхивая с его пальто сухую траву и хвойные иголки.
— Что ты мелешь! Я всю ночь провел в засаде, — тихим усталым голосом отвечал отец.
Слово «засада», грозное и опасное само по себе, да еще произнесенное таким утомленным голосом, становилось просто героическим.
Я живо представлял себе, как отец лежит в мокром овраге в ожидании шкуры. Шкура — небритый угрюмый дядька — бродит по ночному лесу, трещит валежником, грязно ругается и замышляет что-то гадкое, подлое, низкое; но тут выходит мой отец и с криком «Попалась, шкура!» валит детину на землю, крутит ему руки и везет в отдел. В такие моменты ртутная стрелка резко шла вверх.
Высшую отметку моего отношения к отцу термометр показал, когда тот попал в автомобильную катастрофу. Ходили слухи, что в день аварии отец был со шкурой, но я верил в засаду. Врач дал ему всего одну ночь жизни. Но отец выжил и вскоре уже снова требовал, чтобы я не грыз ногти и не ковырял в носу.
Уровня абсолютного нуля и сожалений по поводу врачебной ошибки отношения достигли, когда я стал битником. Я даже помню фразу, сказанную отцом в ответ на мой жизненный выбор:
— Лучше бы ты стал бандитом!
— Почему? — удивился я.
— Потому что в хипаках нет ничего человеческого!
— Поясни!
— А что тут пояснять? В человеке все должно быть прекрасным. А у хипаков что? Патлы, буги-вуги и эпилептические припадки.
— Почему эпилептические?!
— Потому что видел ваши танцы.
— Пусть в них нет ничего прекрасного. Зато у них интересная и насыщенная жизнь!
— Жить нужно, как Павка Корчагин, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы!
— Корчагин — анахронизм. Слушай Ричи Блэкмора!
— Пройдет пара десятков лет, и твой Блекмордов станет для твоих детей таким же анахронизмом!
Отец оказался прав. Для моей дочери Павкой Корчагиным служит Nick Carter из «Backstreet Boys».
— Ты напоминаешь мне «изи дей херд найт» (easy day hard night, тяжелый вечер легкого дня), — ответил я, перефразировав на свой лад название битловской песни.
— Не выражайся! — воскликнул отец. Принимая, очевидно, английское hard за русское нецензурное слово.
Как всякий интеллигент во втором поколении, он презирал жаргонизмы и крутые словечки.
— Пока не поздно, возьмись за голову. Иначе тебя посадят, — сказал отец в заключение.
Но я не внял (в моем кругу соглашаться с предками выглядело таким же анахронизмом, как читать Островского) и по-прежнему слушал «Deep purple» и всякую свободную минуту проводил с гитарой, пытаясь сдирать импровизации с Ричи Блэкмора.
— И на такой доске, — сказал ведущий городской гитарист Обводов, — ты хочешь взлабнуть Блэкмора?!
Я промолчал.
— Хочешь Блэкмора лабать, стратакастер должен мать! — И Обод вытащил из шкафа кремового цвета «Фендер стратакастер».
— Можно? — попросил я.
— Уно моменто, — ответил Обод и врубил гитару в усилок.
Пальцы у меня задрожали, лоб покрылся испариной. Чуть успокоившись, я выдал гитарный импровиз композиции «Highway star». Клянусь, мне показалось, что она прозвучала лучше оригинала.
— Нехило! — присвистнул Обод.
— Сколько тянет такой агрегат? — поинтересовался я, обводя взглядом музыкальное хозяйство Ободова.
Сумма, названная им, равнялась цене последней модели «жигулей».
Тогда я стал мастерить гитару самолично. Кое-что выпрашивал, кое-что воровал, кое-что покупал, а кое-что выменивал. Кроме того, стал ходить на разгрузку вагонов на местный силикатный комбинат. Комбинат «сяриловка», как называли его в городе, представлял собой вороха гниющих костей, армады наглых крыс и мириады жирных шитиков.
Корпус гитары я смастерил из цельного куска мореного дуба, выменянного на деревообрабатывающем комбинате за пузырь «Лучистого». Гриф — от списанной школьной гитары. Фирменные звукосниматели я выменял на фарфоровую статуэтку. Статуэтка, вместе с моей фамилией, всплыла на допросе фарцовщика Алика Кузькина.
— Покажи дневник, — попросил как-то удивительно рано вернувшийся со службы отец.
— Зачем? — спросил я.
— Я хочу знать, что у тебя по физике.
— Нормально у меня по физике!