Песня металась по обшарпанным купе, казалось, она заглядывала в спящие лица, пытаясь понять, кто же воскресил ее из небытия. А Старик и не прятался. Просто сидел и смотрел в черное окно, заливаемое дождем. Он действительно очень любил эту песню и мог ее спеть, даже если бы его разбудили посреди ночи. Но тогда...
Тот концерт не вызывал никакого энтузиазма. Ради одной, даже очень хорошей песни совсем не хотелось выползать в морозный вечер. Он с отвращением думал о том, что придется околачиваться за кулисами до самого конца, потом ехать в кабак, целоваться с размалеванными девицами, раздавать фальшивые комплименты и выслушивать такие же в свой адрес. Ох уж эти юбилейные сборища.
Песня...
Он точно вступил по взмаху дирижера, замолчал на «тутти» оркестра, восстанавливая дыхание, и снова вырвался вперед.
Оставалось три куплета, но вдруг что-то случилось. Не в зале, нет. Он еще не понял где, а аккомпанемент начал запаздывать: скрипки явно стремились отстать от мелодии, да и духовые не торопились нагнать потерянный темп. Дирижер напряженно махал палочкой, выпучив глаза, и старался не смотреть в сторону певца.
Что ему оставалось делать? Только приспосабливаться. Но не тут-то было. Теперь оркестр, помимо воли дирижера, принялся взвинчивать темп, опережая солиста.
Измучившись в этой бессмысленной и непонятной гонке, певец резко повернулся к музыкантам, сделал энергичный жест рукой — как бы схватил вожжи — и резко рванул от себя.
По оркестру прошла волна, выпущенная из его крепко сжатого кулака. Она прокатилась по скрипкам, духовым, ударным, виолончелям и обрушилась на контрабасы. Под ее напором они почти опрокинулись, перестав щипать струны редкими пиццикато, вцепились в спасительные смычки и низкими протяжными басами начали выстраивать барьер испуганного вибрато. Он быстро становился неприступной дамбой. И волна, ударившись о могучие контрабасы, встала на дыбы. Она не ожидала отпора. Зато контрабасы почувствовали себя античными атлантами, призванными поддержать почти поверженный, разрозненный оркестр. И это удвоило их мощь — сочные басы загремели сильно и вызывающе. Волне ничего не оставалось, как откатиться назад. Она прошелестела обратной дорогой — укрощенная — и вернулась во властную руку певца.
Он улыбнулся одними глазами и повелительным жестом потащил за собой оркестр.
На оставшемся пути — в два куплета — никаких сбоев не приключилось, и к концу песни они пришли голова в голову, словно лошадь и жокей.
Старик вспомнил, каким спасительным тогда показался поклон — долгий и низкий, до ломоты в шее. Немногие в зале понимали, каким титаном он был только что, никто не успел понять ужас возможного провала. Он был настоящим артистом — сияющие глаза, руки, принимающие цветочное половодье в блестящем целлофане, благодарные улыбки... На самом деле он смотрел остановившимся взглядом на литавры, и ему казалось, что их натянутая чуткая кожа дрожит от только что пережитого унижения, которое не закончилось профессиональным крахом только благодаря его отличной реакции и находчивости.
Но в этом неимоверном напряжении он забыл о главном победителе — ГОЛОСЕ. Голос был отдельным существом внутри него. Мужество, работоспособность, терпение, талант, наконец, — все было лишь приложением к Божьему дару — голосу. Певец всегда с ним был осторожен и предупредителен. Старался не насиловать, не похваляться. Разговаривал как с человеком, например, к концу спектакля или концерта, когда связки напряжены от усталости, он просил голос: «Потерпи, милый, немного осталось. В гримерке твоя любимая минералка — промою, прополощу». А тогда и не до разговоров было, и про минералку забыл.
На банкете он молча, в углу хлестал водку и уже точно знал, что эту песню больше никогда ни за что не будет петь.
Правда, оказалось, что петь ему больше вообще не пришлось. Голос пропал — то ли сказалось неимоверное напряжение, то ли водки много выпил, то ли голос просто обиделся... Кто его знает? Просто взял и пропал, как и не было...
Пассажир на верхней полке завозился и поднес руку к мертвенному свету дежурной лампочки. Старик чутким слухом отметил шум наверху, но сон уже крепко вцепился в него.
— Интересно, ждет ли кто-нибудь поезд там...
Он не успел додумать и расслабленно закачался в ритме движения. А состав безразлично продолжал считать пройденные километры. Ему было все равно, куда ехать — туда или обратно? Где-нибудь его обязательно ждут — с радостью или страхом — на продуваемых полустанках или подметенных перронах, с цветами или чемоданами...