Выражения «поднимались последние члены хора» и «внутренне взволновался» после нашего сидения в режуправлении стали крылатыми — их разнесли по театру. Обшучивали, как могли. Кто-то написал Груздеву частушку в жанре «страдания»:
Писать на этих Ноев, обваренных соловьев и внутренне волнующихся докладные и требовать объяснительных должны были мы, режиссеры, которые вводили и сохраняли спектакли. Но каждый из нас, как мог, покрывал и скрывал, предупреждал и упреждал.
Например, веду я спевку с дирижером по «Риголетто», а Спарафучиль (II картина) говорит на ушко: «Катюнь, когда выйдет этот перец, ну, Монтероне, всех проклинать, ты мне пошли в буфет эсэмэску, я прибегу».
Я в назначенный момент шлю: «проклинает». И бандито-боргоньезе — тут как тут.
Порой я начинала сама петь самые первые ноты «Слыхали львы» за опаздывающую Ольгу и умоляюще складывала руки перед дирижером, так как видела в окно, что меццо-сопрано Танька Карчук уже бежит стремглав через парк внизу.
Написала я докладную только раз — директору на плохое состояние класса 401, где все мы репетировали. Полушутейно и онегинской строфой. Но все равно уволили.
Докладная была такая:
Смотрю я иногда на себя с холодным вниманием и думаю:
«В сущности, я человек бескорыстный. Редко что делаю хорошее для людей, но всегда почти — бескорыстно».
А внутренний голос говорит: «Лжешь».
И впрямь. Правда, чаще корысть не задумывается мной специально, а получается сама.
Расскажу две истории.
В театре, где я работала, был один спектакль, который мне чрезвычайно нравился, но народ почему-то плохо шел на него. Некоторые мои коллеги, и даже начальство, высказывали предположение, что простую публику пугает название: «Сельская честь». Думают — это какая-то советская опера про косилки - сеялки - молотилки.
Кстати, может быть.
Я предлагала начальству написать подзаголовок или назвать спектакль в афише так: «Cavalleria rusticana, или Кровавая драма на Пасху». В спектакле действительно дело происходит на Пасху, а в финале один темпераментный корсиканец кусает за ухо второго и умирает в результате поножовщины.
Начальство смеялось, но название не меняли, и зал был полупустой. Спектакль же был замечательный, его поставил финский режиссер Карри Хейсканен. Поставил вдохновенно, упруго, музыкально, напряженно, со смыслами, с чудесными находками. Солисты прекрасные.
Тогда я разослала похвалы этому спектаклю и приглашения его посетить на пятьдесят шесть адресов случайно взятых людей в социальной сети «Одноклассники». Вижу приличное лицо в случайной выборке тех, кто сейчас бдит перед экраном и кто москвич, — и посылаю. Через пару часов сайт меня «забанил», сообщив, что я занимаюсь рассылкой спама. А я все совершенно бескорыстно делала! Просто хотела публику собрать.
Но еще до «бана» откликнулась, среди прочих, одна женщина, очень прекрасная на вид, и спросила:
— А почему вы именно меня пригласили на этот спектакль?
Я ей ответила (умалчивая про остальных пятьдесят пять):
— Потому что наши тенора и баритоны лучше поют, когда видят в зале красивое лицо.
Ей, кажется, ответ понравился, и она сказала:
— Я обязательно пойду. А что я могу сделать вам в ответ приятного? Я гинеколог.