На сцене зажигался полный свет, и выходил пожилой майор, дирижер оркестра. Он сдержанно кланялся и громко и четко (тогда не было привычных микрофонов) объявлял: «Выступаетдуховой оркестр Туркестанского военного округа. „Амурские волны“. Вальс». Прищелкнув каблуками начищенных сапог, он оборачивался, строго оглядывал оркестр, постукивал палочкой по краю пюпитра и поднимал руки. На мгновение в воздухе повисала пауза.
И через секунду все пространство наполнялось звуками. Мягко вступали альты и трубы, хрипло пел фагот, ухали тубы, погромыхивал барабан, позванивали металлические тарелки и треугольники. Грустная гармония старинного вальса, казалось, проникала в самое сердце. А потом мелодия переходила на высокие ноты, и солировали уже черные флейты и серебряные пикколо...
А в тени, у облупленного кирпичного фундамента сцены, дирижировал человек в сандалиях. Он поднимался на носках, покачивался в такт музыке всем своим худым телом, волосы сбивались на лоб, а из-под очков по щекам текли слезы... И не от грусти или страдания, нет. Человек, забыв обо всем на свете, словно светился от счастья.
Большинство зрителей, особенно в первых рядах, смотрели не на оркестр, не на майора на сцене, а на этого тщедушного человека в кустах, на его то плавные, то судорожные движения. Белая палочка мелькала в тени, и странный дублер военного дирижера каким-то непонятным образом обострял восприятие вальса, делал его почти трагическим.
«Амурские волны» сменялись каким-нибудь «Маршем энтузиастов», а за ним плыл в воздухе полный невероятной грусти полонез Огинского. И снова звучали мелодии из советских фильмов, чардаши, па-де-грасы и фокстроты Цфасмана. А человек в кустах продолжал дирижировать, уже вовсе не замечая ироничных взглядов и перешептываний.
Обычно выступление духового оркестра заканчивалось маршем «Прощание славянки». Зрители знали об этом и поднимались. Человек делал свое последнее движение вместе с музыкантами и потом незаметно уходил, словно растворялся в темени кустов. Может быть, не хотел чувствовать на себе назойливое любопытство отдыхающих.
Прошло много лет. Я уходил служить в армию. На станции «Ташкент-Товарная» было многолюдно и суетно. Пели под гармошку пьяные компании, какая-то девушка плакала навзрыд, матери совали новобранцам пакеты с едой, вдоль обшарпанных вагонов с разбитыми стеклами стучали каблуками офицеры-«покупатели», сержанты грубыми голосами выкрикивали чьи-то фамилии. Провожавшие меня мама и жена тихо плакали. Мне было тоже грустно, но я держался, стараясь успокоить близких мне женщин, пытался даже шутить.
И вдруг совсем рядом зазвучал тот самый марш. «Прощание славянки»... Я почувствовал, как сжалось что-то в груди от этой мелодии, от звонкого минорного голоса флейты. «Ну вот, и ты заплакал!» — успокаивала меня мама, вытирая выступившие слезы. А жена ободряюще улыбнулась: «Все будет хорошо! Всего-то — один год!..»
Бог знает, отчего вдруг человек начинает плакать или, наоборот, смеяться. Есть, конечно, внешние причины. Но есть и что-то глубинное, что живет лишь в твоей памяти.
Я вдруг явственно вспомнил лицо человека с ивовой «дирижерской» палочкой в руке. Он стоял перед Вовчиком по кличке Волдырь, окруженный шпаной из трущоб «Шанхая», что на берегу Салара, и беспомощно и растерянно говорил, что без музыки он не умеет дирижировать. А низколобый Волдырь настаивал на своем, дыша на него перегаром водки и пива. Потом сломал палочку и толкнул его. Как говорил потом Волдырь на суде, и, может быть, это была правда, он вовсе не хотел убивать «дирижера» — просто хотел, чтобы тот «подирижировал» для него... Человек упал и ударился виском об угол бетонного парапета.
Постоянные слушатели духового оркестра еще некоторое время машинально приглядывались к кустам, где обычно прятался тот человек. Но была уже осень, и выступления оркестра прекратились. А на следующий год его никто и не вспомнил. Он ушел из людских жизней, как уходят и растворяются облака в небе, как улетает неизвестно куда сухой кленовый лист в декабре.
«По вагонам!» — крикнул гортанно сержант, перекрывая звуки духового оркестра, который все продолжал играть «Прощание славянки».
Когда вы дочитаете до этого места, послушайте или хотя бы мысленно вспомните этот марш. И вы поймете, что писать дальше мне просто нет смысла.
Голубка
Первый раз я увидел ее в декабре. После басни Сергея Михалкова «Крот-бюрократ» конферансье, он же замдиректора клуба, объявил, подглядывая в бумажку:
— А сейчас сотрудница планового отдела завода Ильича Мария Боголюбова споет песню «Голубка». Слова Болотина и Сикорской, музыка Ирадье.