Нам становилось неинтересно, и мы уходили.
В раковине эстрады играл марши военный духовой оркестр. А в центре главной аллеи парка, на освещенном пятачке, покрытом утоптанным красным песком, под баян танцевали пенсионеры и немолодые женщины. Кавалеров не хватало, и женщины «за тридцать» танцевали друг с другом, «шерочка с машерочкой». Та, что была крупнее и выше, изображала «мужчину». Держа мизинчик правой руки на спине партнерши, она вела подругу и, далеко отведя левую руку, задавала ритм танца. «Женщина» склоняла голову «кавалеру» на грудь, доверчиво и покорно. Слепой баянист выводил мелодии прошлых лет: «Сердце, тебе не хочется покоя», «Брызги шампанского».
Мы с равнодушным хихиканьем пробегали мимо этой толпы, пахнущей дешевым одеколоном и нафталином. Эта имитация жизни, «ненастоящесть» происходящего раздражала нашу юношескую самоуверенность. Эти убогие, как нам тогда казалось, танцы под хриплые звуки прохудившихся мехов баяна вызывали если не презрение, то уж точно ощущение «полной лажи и туфты». Пройдет время, прежде чем высокомерие юности растворится, и ты вдруг отчетливо вспомнишь этих танцующих друг с другом женщин. И поймешь, что это живые жертвы той, тогда недавней войны. Поколение девчонок, не успевших познать простое чувство любви. Не разделивших со своими парнями любовное ложе. С теми, кто остался где-то далеко, с растерзанными в воронках из-под многотонных бомб, расстрелянными в бессмысленных атаках, истекшими кровью в полевых госпиталях, кончившими жизнь в плену. Просто исчезнувшими. Не вернувшимися. Оставшимися только на фотокарточках.
Баянист играл «Землянку». «Бьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола, как слеза...» На лацкане кургузого пиджачка тускло поблескивала медаль «За взятие Будапешта». Мы уже почти пробежали мимо, когда я вдруг услышал: «Хасанчик, хватит тоску нагонять!» Я остановился на знакомый голос и оглянулся. Это была та самая женщина, что пела зимой на избирательном участке. «Голубка»...
Баянист согласно кивнул.
— Хорошо, Маша... — Он отпил из кружки пива. — Какую пластинку хочешь?
— «Голубку».
Хасанчик начал играть знакомую мелодию. Мария подхватила подружку, маленькую невзрачную женщину, и, танцуя, стала тихонько подпевать: «О, голубка моя, как тебя я люблю, как ловлю я за рокотом моря дальнюю песнь твою». Белое шелковое платье с рюшечками на плечах колыхалось от чувственных па танго. Те же красные бусы свисали, когда она наклоняла партнершу, подхватывая ее под талию. Над туфельками с ремешком белели носки. В какой-то момент она оступилась, и, потеряв равновесие, женщины повалились на песок. Вокруг рассмеялись.
— Хватит! — отряхиваясь, раздраженно оглядываясь по сторонам, сказала некрасивая подруга. — Ты совсем бухая!
Мария вдруг расхохоталась:
— Я? Бухая? Это ты, Лолка, танцевать не умеешь! Ну-ка, продолжим! — И, крепко схватив сопротивляющуюся женщину, Мария продолжила танцевать.
громко пела она, вызывающе оглядываясь по сторонам.
Наверное, она заметила мой взгляд. Приостановилась и, взяв меня пальцами за подбородок, спросила со смехом:
— Что уставился, пацан? Нравлюсь?
И снова мягкой будоражащей волной меня окутал ее запах. Манящий. Тайный. Даже водка не перебила его. Первый раз я видел ее лицо так близко. Ни тонко выщипанные брови, ни слегка размазанная помада не могли испортить необыкновенную красоту женщины. Голубые глаза блестели то ли от возбуждения, то ли от слез.
— Ну что молчишь?
Баянист перестал играть.
— Маша, лучше бы ты домой шла... — сказал он, глядя куда-то в сторону своими незрячими глазами. — Перебрала ты маленько.
— Точно! Идем, Маша, — подруга потянула ее за руку. — Ты совсем пьяная...