Дорога в Ереван оказалась открыта на сутки. За эти сутки люди вывезли детей — война дошла до той точки кипения и обоюдного озверения, когда гуманного отношения ни к старикам, ни к детям ждать не приходилось.
Потом дороги закрылись. Казалось — навсегда. Взрослые остались в отрезанном от мира, наводненном беженцами Берде.
Я с ужасом думаю, что бы я делала, случись несчастье с моими родителями. Мне было всего девятнадцать лет. Как бы я подняла младших?
— Оставляю детей на тебя, — сказала мне на прощание мама.
Не знаю, что творилось в ее душе, когда она, распрощавшись с нами, уехала в Берд. Я боюсь это представлять. Я не хочу этого знать.
Жили мы в общежитии, в каждой комнате по четыре девочки. Ждать помощи было неоткуда и не от кого — отрезанные от внешнего мира войной родители не могли нам помочь. На выручку приходили однокурсницы. Иногда они получали посылки из дома — мед, кавурма, лаваш, домашний сыр. Дядя моей подруги Армине присылал грецкие орехи — огромные, величиной с кулак. Скорлупа послушно распадалась на части от легкого надавливания двумя пальцами, открывая сладкое золотистое ядро. Армине дробила в руках орехи и кормила детей — обмакнет в мед, завернет в лаваш, подставит ладошку ковшиком, чтобы не капнуло на пол...
Полтора матнакаша (четыре студенческих талона на хлеб) мы оставляли младшим. Спали вповалку, на придвинутых впритык диванах. Ни жалоб, ни упреков.
Ночью, чтобы не разбудить детей, шепотом пересказывали друг другу рецепты блюд — обманывали голод. Особенный успех имел ягненок по-ехегнадзорски.
— Пока женщины пекли лаваш, — рассказывала подруга Осанна, — мужчины натирали специями тушку ягненка, начиняли ливером и курдючным салом. На дно горячего тонира опускали большой чан, чтобы сок стекал туда, вешали над чаном ягненка, закрывали плотно тонир и уходили играть в нарды-шахматы. Готовность мяса определяли по аромату — дразнящий, сытный, невероятно вкусный, он вырывался из тонира и густым облаком нависал над двором.
Остальные девочки слушали затаив дыхание, задавали наводящие вопросы. Например — какими специями натирали ягненка или как долго его готовили. Вносили рацпредложения.
— Если накидать в этот чан молодой картошки, она успеет отвариться в стекающем соке. Получится настоящая вкуснотень, — захлебывалась слюной Карине.
— Ну конечно, — вздыхали хором мы.
Поговорили о еде — вроде как и поели.
Через месяц удалось отбить возвышенность, с которой обстреливали наш город. Приехали мама с папой — осунувшиеся, усталые. Забрали детей. Впереди была зимняя сессия, а далее меня ждали дома. Разговоров о войне не было. И о том, чтобы остаться на каникулы в Ереване, — тоже. Мое место было там, где родительский дом. И будь что будет.
Когда младшие сестры и брат уехали, в нашей комнате стало очень тихо. И хлеба оказалось неожиданно много — за месяц мы разучились его есть. Потому ночами разговоров о еде мы уже не вели.
На следующий день центр города обклеили афишами. В Доме камерной музыки выступала чудесная Лусине Закарян.
— Пойдем? — предложила я девочкам.
— Пойдем, — загорелись они.
Зал Дома камерной музыки был набит иностранцами. В Ереване проходил форум, на который съехались бизнесмены армянского происхождения со всего мира. Фактически, это был их первый приезд на историческую родину. Они были напуганы и обезмолвлены тем, что увидели. Им с детства рассказывали про Арарат, тысячелетнюю культуру, солнечные абрикосы и ажурные хачкары. Кто же знал, что родина — это война, электричество на два часа в день, бесконечный холод, голод и нищета?
В зале стояла необычайная тишина. Иностранцы хранили скорбное молчание, ереванцы были опустошены беспросветными буднями. Казалось — кто-то мановением руки обесточил души присутствующих. Но потом на сцену вышла Лусине, поздоровалась, поблагодарила за то, что пришли на концерт. И сразу запела.
Она исполняла старинные армянские патараги, «Сурб-сурб» Макара Екмаляна, «Вокализ» Арно Бабаджаняна, песни Комитаса. Ее голос обволакивал и благословлял, утешал и исцелял. Он рассказывал о том, о чем мы давно уже забыли, — о надевде, о любви. И внезапно, в какую-то одну секунду, заскорузлые, онемевшие наши сердца проснулись, задышали и запереливались радужными огнями так, словно отворились какие-то другие, спасительные, врата, и мы разом увидели иную, счастливую, реальность.
Ереванцы плакали — Лусине давно и тяжело болела, и каждое выступление давалось ей с неимоверным трудом. Конечно же, иностранцы об этом не знали. Поэтому, когда она исполнила «Аве Марию» Джулио Каччини, какой-то почтенный мужчина вышел к сцене и попросил спеть еще раз.