А фокстрот «Цветущий май» я до сих пор спокойно слушать не могу. Сразу всплывает детство, отрочество и тот московский двор.
Вот такой получился сентиментальный «выход в свет».
Борис Тараканов
Поступательное движение
Когда мне было лет десять, взрослые, ругая меня за очередную невинную шалость, почему-то любили употреблять слово «нахал». Странный народ... В ответ я парировал непонятно откуда взявшимся выражением: «Не махал, а дирижировал!» Ни я, ни взрослые, которые, в свою очередь, махали на это рукой, как на безнадежный случай, не могли предположить, что через пятнадцать лет эта детская шутка найдет в моей жизни совершенно неожиданное воплощение. Но — всё по порядку.
Все началось с того, что в 1993 году я наконец-то получил свежеотпечатанный диплом славного учебного заведения с кинологической аббревиатурой ГАУ (Государственная академия управления). Был он черного цвета и тем самым весьма напоминал старорежимное свидетельство о смерти. Оказалось, что в ту пору на Гознаке не было синих бланков, а в качестве скрепляющего материала использовался исключительно рыбий клей. В общем, был этот документ не только черным, но еще каким-то липким, и, в довершение всего, от него жутко несло козлом. Так вот, получив это мрачное свидетельство собственной образованности, я тут же... залил его пивом. Разумеется, не совсем нарочно. Однако вид его после этого сделался окончательно гнусен, а вкладыш с кровными трояками разбух, как свиноматка. Пришлось его сушить, гладить утюгом, а потом закинуть в коробку с документами, где он почивает и по сей день.
Однако буквально на следующий день меня посетила Мысль. Нет, пожалуй, это была МЫСЛЬ, так как думал я ее настолько глубоко, напряженно и долго, что мое лицо успело приобрести несколько истощенный вид. Мысль эта говорила, что учебы (со всеми сопутствующими ей студенческими атрибутами) в моей жизни будет сильно не хватать. Ибо нельзя же вот так сразу вдруг перестать учиться...
Итогом напряженной умственной деятельности явилась разухабистая пьянка у моего приятеля, консерваторца Карена, на которую собралась добрая половина его курса.
Изрядно откушав армянского коньяку с непонятным мне названием «Октемберян», я, неожиданно для самого себя, заявил одной симпатичной студентке второго курса, что «музыка — это все фигня» (увы, прямо так и сказал, за что мне до сих пор стыдно), что я на ней «уже собаку съел» (хотя, выражаясь словами Соллертинского, в то время я ее «еще не ел, а только приступал к этой аппетитной закуске») и что поступить на что-нибудь музыкальное для меня — «раз плюнуть». На спор!
Боже мой! Чего только мы не способны наобещать во хмелю молодой даме, тем более если она хороша собой!
Наша дискуссия сразу привлекла внимание гостей — со всех сторон посыпались идеи и предложения. Кто-то долговязый, с внешностью университетского ботаника, рьяно советовал поступать в «консу» на музыковедческое. Подумав, я философски изрек, что такое направление не для меня. «Еще чего! Одни будут сочинять музыку, другие исполнять, а я всего лишь буду в ней ВЕДАТЬ?» Аргумент был признан бесспорным.
Наступившее утро было классически хмурым и дождливым, несмотря на середину июля, когда вся природа просто обязана радоваться жизни. Крупные капли барабанили по подоконнику. С неба капала всякая сволочь. Кто это написал? Корней Чуковский. У меня на такой шедевр ума при всем желании не хватило бы, хотя в то памятное утро я был с его мнением полностью солидарен, ибо встал, как водится, с квадратной головой.
Позвонив Карену, я хрипло, но деликатно осведомился: не помнит ли он, не наговорил ли я чего-нибудь лишнего той рыженькой... да-да, в дымчатых очках... симпатичной такой? Карен ответил, что очень даже помнит, причем в подробностях. «Ты, Тараканов, грязно напился и поспорил с ней, что поступишь куда-нибудь на что-нибудь дирижерское. Да... На что поспорил? А на ИНТЕРЕС! Да-да, именно! Всем, естественно, сразу стало ИНТЕРЕСНО!»
Мне сделалось как-то нехорошо. Карен был беспощаден. «Придется тебе, Тараканов, поднатужиться. Нет, „консу“ не потянешь. В „гнусе“ (Академия музыки им. Гнесиных) на одних взятках разоришься. В „шаре“ (так почему-то называют Академию хорового искусства им. Свешникова, выяснить этимологию этого жаргонного понятия мне так и не удалось) делать нечего — гнилое заведение... Слушай, а что, если в этот, как его... а! в „кулёк“? Туда всю жизнь ссылали диссидентствующих преподов и всяких новаторов в образовании — скучать не дадут, да и народ там получше. А?»
Я, помнится, мямлил что-то неопределенное — погружение в околомузыкальный жаргон меня здорово озадачило. Кажется, пытался вяло возражать, но Карен не хотел ничего слышать.