В итоге через неделю я все-таки подал документы в Университет культуры, ибо пришел к выводу, что образования на уровне музыкальной школы, которую я закончил десять лет назад по классу фортепиано под бабушкиным ремнем, и многолетних тусовок в разного рода хорах для этой грандиозной эпопеи будет вполне достаточно. Ближе к делу одна некогда близкая подруга меня несколько обнадежила, объявив: «Да успокойся ты, там же демографический дисбаланс — мужиков туда не глядя берут». «Туда» — это на академическое дирижерско-хоровое отделение...
Наступил месяц интенсивных «тренировок»: по два часа в день я ковырял клавиатуру моего несчастного пианино, извлекая кривыми пальцами вшивенькую инвенцию Баха, по-моему, для пятого класса весьма средней музыкальной школы (полагаю, что Иоганн Себастьян при этом ворочался в гробу), а также более чем простенькую сонату Гайдна, построенную исключительно на ритмических последовательностях типа «ум-ца, ум-ца, ум-ца-ца». Зато по разделу «пьеса» у меня шла, ни много ни мало, сцена коронации из «Бориса Годунова» — несколько лет назад я сам попробовал сделать переложение для фортепиано. Получилось подмывающе громко, что, по моему тогдашнему мнению, должно было впечатлить приемную комиссию и вообще сработать в качестве отвлекающего маневра.
Со всем этим добром я собирался выйти на первый экзамен, «специальность», который, кроме всего прочего, включал в себя еще и дирижирование, то есть «искусство шевелить руками». Как мне объяснили в приемной комиссии, это означало, что я должен буду махать передними конечностями и делать при этом осмысленное и одухотворенное выражение лица, всем своим видом показывая, что передо мной никакая не комиссия, а академический хор человек эдак в пятьдесят. На самом деле вместо хора передо мной посадят тапера, который будет наяривать на рояле то, что я буду махать.
В качестве объекта для размахиваний Карен посоветовал выбрать «что-нибудь антипольское», утверждая, что это несколько усмирит мою природную неуемность, вызванную наличием польской крови. Остановился я на польском акте из оперы М. Глинки «Жизнь за царя». Чтобы выучить его как можно быстрее, я записал нужный кусок на кассету (получилось раз восемнадцать подряд) и начал учить.
Это выглядело примерно так: врубив магнитофон на полную мощность, я вышел на середину комнаты и начал самозабвенно махать. Получилось неплохо: оркестр меня слушался, хор заливался многоголосым соловьем, и вообще, качество совместного звучания того и другого явно указывало на то, что я очень талантливый дирижер.
Идиллия была неожиданно прервана: на все эти вопли в сопровождении симфонического оркестра в комнату вошла мама и несколько минут наблюдала за моими манипуляциями. Когда я наконец почувствовал ее взгляд и обернулся, то по выражению ее лица понял — сейчас она возьмет меня за руку и поведет к психиатру. Пришлось срочно и сбивчиво объясняться, что гуманитарное образование гармонично дополнит технико-экономическое, что всех денег все равно не заработаешь, что «сначала работаешь на образование, потом образование начинает работать на тебя», что я все равно ничего не теряю, что... Мама отнеслась ко всей этой болтовне как к очередной моей дури, сообщив походя, что моя внутренняя сущность и название того славного учреждения, куда я собираюсь поступить, есть понятия не просто несовместимые, а напрочь взаимоисключающие. Впрочем, она прекрасно знала, что гораздо проще остановить паровоз, чем меня, когда я чего-нибудь захочу.
Однако после этого случая я стал учить партитуру Глинки исключительно в общественном транспорте. Когда из наушников доносилось: «Скелеты холопов на пашнях белеют», обе мои руки рефлекторно подергивались, а граждане пассажиры странно на меня косились.
Посетив одну из предэкзаменационных консультаций, я понял, что, в общем и целом, все не так просто, как мне хотелось бы. Когда я вошел в класс, то увидел, как пожилой препод мучил за роялем молодую симпатичную абитуриентку (впоследствии — мою однокурсницу и вообще хорошего человека) ее же собственной, выбранной к экзамену партитурой. Я вежливо поздоровался и скромно притулился в углу на колченогом табурете, чтобы понаблюдать за этой экзекуцией со стороны.
Сложность предложенной девице задачи заключалась в том, что надо было любой предложенный голос петь, а остальные играть. Препод уселся поудобнее. Я последовал его примеру. Тяжело вздохнув, девица задвигала пальцами и обреченно завыла:
— Как ме-ня мла-ду-у-у...