Последние затухающие аккорды совпали с включением полного света — в маленьком планетарии древнего города наступил день. Хлопая глазами, я оглядел присутствующих. Некоторые вытирали слезы — наверное, они давно и хорошо знали Карло Д’Эспозито. А может быть, как и я, узнали его только сейчас.
— У тебя такой глубокомысленный вид, будто ты о чем-то очень сильно мечтаешь, — констатировал Маурицио, когда мы, щурясь от солнца, вышли на улицу.
— Да, теперь мечтаю, — рассеянно отозвался я. — Знаешь, о чем? О настоящем планетарии у нас в РГГУ! Представляешь, как будет здорово — ни у кого нет, а у нас есть.
Маурицио пожал плечами и принялся заводить мотоцикл.
— Значит, так и сбудется. Вот увидишь.
— Почему ты так уверен? По-моему, идея архибредовая. — Я вздохнул. — Хотя и красивая...
Маурицио помолчал немного, подумал, потом бросил мне второй мотоциклетный шлем. Пытаясь поймать, я неловко взмахнул руками и чуть не уронил его на брусчатку мостовой. Маурицио покачал головой.
— Просто давно тебя знаю. У тебя ведь как — чем безумнее мечта, тем у нее больше вероятности реализоваться. Так что надевай шлем, садись за мной, не переставай мечтать и не забудь позвать на открытие.
Не перестану. И не забуду...
Форе создал единственную в своем роде заупокойную мессу, которая уводит нас от страха смерти в царство чуткой ясности и совершенного счастья
Музыка в планетарии должна быть не фоном, не «гарниром» к повествованию, а собеседником, соавтором лектора, его полноправным партнером
Лада Исупова
«Под луной золотой»
Был у нас в институте такой предмет — «концертмейстерский класс», в миру «концкласс». Никто его всерьез не воспринимал, мало кто ходил, и вообще как бы и не предмет вовсе. У кого как, но и педагоги по этому предмету чаще очень либеральны, к студентам не пристают, на прогулы смотрят мягко, каждый занят своим делом — полное совпадение интересов. Однако шутки шутками, а экзамен есть, и его как-то надо сдавать, поэтому накануне сдачи начинается интенсивная подготовка, очередь к педагогам, пашут без выходных и первые и вторые. Экзамены обычно проходят тихо-мирно, но бывают, как говорится, варианты...
Была у нас в группе девушка Лиля — высокая, волоокая, замедленная. Училась она ни туда ни сюда и, возможно, дошла бы благополучно до диплома, но случилась у нее великая любовь, да такая, что учиться Лиля перестала, на занятия вообще не ходила, и стали ее отчислять по всем предметам. Семейство закатило ей скандал с выволочкой, но и это бы не помогло, кабы не жених, который провел суровую беседу и переломил ситуацию. Лиля забегала по педагогам, и ей дали шанс.
Как вы догадались, речь пойдет об экзамене по концклассу, программу которого Лиля добросовестно накануне выучила, показала педагогу и в день сдачи явилась в институт.
На экзамене требовалось сыграть хоровую партитуру, прочесть что-то внезапное с листа, потом это же протранспонировать (то есть сыграть, начав с другой ноты) и отыграть произведение с иллюстратором. Иллюстратор — это тот, кто будет петь вам произведение, стало быть, надо заранее договариваться с приятелями-вокалистами, репетнуть пару раз. Вокалисты важничали, набивали себе цену, но, с чувством собственного достоинства, соглашались. (Кто работал с вокалистами, знает, что те не любят ничего делать ни с наскока, ни на авось — они публика неповоротливая и требуют серьезного отношения к себе.)
И вот перед самым экзаменом заходит Лиля к педагогу, только изготовилась играть, как та ее спрашивает:
— А где твой иллюстратор?
— Кто?
— Кто тебе поет?
— Что поет?
— Твою вещь. Кому ты аккомпанируешь?
— Как кому?
Педагог мгновенно оценивает ситуацию и впадает в истерику на предмет, что если Лиля не уговорит кого-нибудь спеть, то до экзамена (а это через двадцать минут) допущена не будет, что всему есть предел и позориться она, педагог, не собирается.
Плачущая Лиля вышла в коридор и наткнулась на меня.
— Ты чего плачешь?