Состояние холода усиливалось безмолвием публики. Мы молча шли вперед в этом ирреальном пространстве, переходя от одного произведения к другому. В паузах было еще страшнее, взгляд впивался в дирижера — будет ли следующий номер или всё, руки останутся безвольно лежать на коленях?
Но он поднимал руку, кисть вздрагивала в ауф-такте, и мы шли дальше.
Мы пели, и вдруг соседка (мы стояли с краю) тихонько толкнула меня локтем и кивком показала на хор: смотри. Я подняла взгляд... они плакали. Я испуганно дернулась назад, но тут же вернулась, не в состоянии отвести глаз: они плакали. Плакали, судя по всему, давно — слезы сплошным потоком заливали щеки, их никто не вытирал, чтобы не привлекать внимания. Ком в горле не давал петь дальше.
Я перевела взгляд на зрителей в первых рядах: они всё поняли, и я почувствовала горячую волну сострадания, идущую от них. И тут мне стало так остро стыдно — я уже столько времени стою тут, как деревянная кукла, стараясь ювелирно-точно выполнить свою работу, переживая за исполнение, а хор-то поет совсем о другом!
И я запела, но запела теперь по-другому — для него. И постепенно, как вода, вытекло напряжение из тела, и прекратилась гонка за жестом, я просто пела любимую музыку — ему, ему — моему единственному зрителю и бесконечно дорогому человеку, которому хотелось говорить и говорить, и сказать много, много слов любви и утешения, и уже невозможно было сдержать слез.
Я больше никогда его не видела — их увезли в аэропорт сразу, когда мы еще пели мессу с оркестром. Те, кто потом слышал запись этого концерта, говорят, что это было лучшее наше выступление.
Недели две мы поколесили по итальянским фестивалям и вернулись домой.
Сразу с самолета его дочь, Вера и Лерка поехали в больницу, повезли ему наши награды, подарки, записи выступлений. Врачи не пустили бы их, но, зная, как он ждал дочь, боясь умереть до ее приезда, разрешили им войти ненадолго. Но какое там ненадолго — он радовался и требовал, чтобы они рассказывали и рассказывали, они не могли наговориться.
Под утро девицы ушли, и он тихо умер.
...Когда порой я его вспоминаю, то чаще всего всплывают в памяти не головокружительные гастроли и не яркая творческая жизнь, щедро подаренная его рукой, а тот тихий упрек:
Ты сказала мало слов любви...
Ауфтакт
Для начала поясню для немузыкантов пару вещей.
Ауфтакт — это жест дирижера, предшествующий начальной доле звучания. Жест длится мгновение, но в него заложены темп, ритм, характер, сила звучания и момент точного начала произведения. Вы удивитесь: как это? Вот так показать — и сразу любой запоет? Нет, конечно. В жест еще вложены недели и месяцы репетиций, а до этого — годы и годы учебы. Для исполнителей произведение длится чуть дольше, чем для публики, — дольше на этот короткий жест, с которого все начинается. Ауфтакт для зрителя — еще ничто, еще продолжение ожидания, а для музыканта — уже точка невозврата.
И немного о дирижерах. Дирижеры бывают разные. Все зависит от того, чем они дирижируют — хором, оркестром (оркестры тоже разные), балетом или оперой (опера — это вершина пантеона). И вот так взять и приставить хорового, скажем, дирижера к балету или оркестру — нельзя, нужен опыт и знание дела.
О руках хорового дирижера можно писать новеллы. Они особые — говорящие, пластичные и выразительные, как руки мима. Представить палочку в руках хорового дирижера — невозможно, невозможно! Как тогда создавать звук? Дирижер лепит его, как скульптор глину, — руками.
Дело было в Германии, в первой половине 90-х. Город не помню. До него мы гастролировали одни, то есть только хором, а сейчас ожидались несколько концертов с итальянским оркестром. Предстояло петь мессу Гайдна. Мы приехали чуть раньше, а они прямо в день концерта, поэтому у нас была назначена встреча только с дирижером, без совместной репетиции.
Он пришел — молодой, немного за тридцать, вызывающе красивый и уверенный в себе. По хору пошел одобрительный шепот (напомню, хор был женский). Музыканты меня поймут, что такое петь, когда очарован дирижером; бывает даже — влюбляешься на время исполнения. Потом, слава богу, проходит, но эта горячая нить, связывающая хор и дирижера... Однако не буду отвлекаться.
Итак, он попросил спеть с самого начала.
Немного пропели, он снял (т. е. сделал жест, после которого звук должен прекратиться).
— Очень хорошо, — одобрил он, явно не лукавя, — хор в очень хорошей форме. Мы не будем прогонять целиком, мне все понятно. Если можно, то я хотел бы с такого-то места.
Спели, он остался доволен.
— Я прошу вас, отметьте, пожалуйста, такты такие-то и такие-то, мы исполняем их в другой редакции.