Через пару лет нас попросили исполнить эту же мессу на московском музыкальном фестивале на Крымском Валу с каким-то молодым камерным оркестром. Дирижерка сразу же предложила руководителю показать, как давать вступление, чтобы соединить хор и оркестр. Вьюноша, нервически дернув плечом, сказал, что он умеет. Наша не стала настаивать (время есть), он дал вступление, и все поползло знакомым образом.
— Ну не, девицы, так нельзя, — укоризненно сказала наша, — хотя бы кто-то должен был попытаться вступить?
— А куда? — вяло спросили из хора.
Потом она все-таки показала. Попробовали. Когда у него получилось сдвинуть хор, кто-то из оркестрантов недовольно поинтересовался:
— А это что, теперь всегда так будет?
— Что именно?
— Ну вот так.
— Да. Текст знаете — играйте!
Но, пройдясь несколько раз, сошлись на том, что это хор будет «как-нибудь сам», потому что, когда произведение набирало ход, дирижер напрочь забывал о нас и действовал как привык (в его мозгу хор представлялся дополнительным эффектом, автоматически вступающим в нужный момент).
А когда через несколько лет нас неожиданно пригласили петь с немцами «Реквием» Верди (дата прилета почти совпадала с первым выступлением), мало того что мы выучили произведение, приспосабливаясь петь под все добытые аудиозаписи, — нас было вообще не сбить ничем, даже если бы дирижер в голом виде отплясывал перед нами «Камаринского» поперек доли.
На опоре
Для начала маленькое пояснение для немузыкантов.
Вы наверняка замечали, что оперные певцы поют как-то не так, как простые смертные или, там, попса? Что характерно — абсолютно без микрофона (в отличие от остальных), и при этом перекрывают своим голосом симфонический оркестр и заполненный зал любой величины, и слышно будет в самом дальнем уголке, даже если поют тихо-тихо?
Все это не только потому, что голоса у них сильнейшие, — их еще долго учат, как петь.
Но сейчас из всей науки запомним только, что академические певцы поют «на опоре» (специальным образом поставленное дыхание), а остальные поют просто так.
Дело было в Италии. Концерты и гастроли — это отдельная песнь, толстый авантюрный роман в музейном интерьере; отложим их на потом, а сейчас речь пойдет о небольшом эпизоде в студенческой столовой.
Жили мы в сосновом лесу в пригороде Рима, в маленьких деревянных домиках, практически не пересекаясь с другими обитателями лагеря. Режим у каждой группы был свой, и завтрак подавали индивидуально под каждую группу, а потом подгоняли красивый двухэтажный автобус и увозили на весь день, возвращая глубокой ночью.
Хоров (как и вообще русских) до нас там никогда не было, в основном студенческие спортивные команды или туристические группы, поэтому повара и официанты таращились на нас и уговаривали дирижерку на предмет что-нибудь спеть. В семь утра хором вообще-то поется туго, поэтому она отнекивалась и обещала, что, может быть, споем в день отъезда, тем более, уезжать будем посередине дня.
Покровителем и светлым ангелом нашего хора был немец, настоятель крупного кафедрального собора, который и устраивал нам гастроли, поэтому жили мы чаще в монастырях, пели в известных храмах, и сопровождали нас священники. С одним из них мы, четыре подружки, очень сблизились и ходили всегда вместе.
Отец Павел был чех, в юности сбежавший в Германию, гонимый заветной мечтой — стать священником. Он достиг высокого положения, имел свой приход, был биритуал истом (мог совершать православные и католические обряды), в совершенстве знал пять языков — чешский, немецкий, итальянский, русский и забыла-какой. Из-за русского его и пригласили сопровождать наш хор в качестве помощника, гида и переводчика.
Он сам проводил экскурсии и показывал нам храмы, с удовольствием отвечая на вопросы, договариваясь с кем-то незримым, проводил нас в те места, которые были недоступны посетителям. Поражали огромные «закулисные» пространства костелов — государство в государстве.
Мы любили с ним поговорить, особенно о традициях, религиях, незнакомых именах и произведениях искусства. Он охотно пускался в любые подробные объяснения, но никогда не начинал беседу сам, особенно на религиозную тему, а всегда ждал вопроса.
Одинокий в жизни, он трогательно заботился о нас, как о родных, радуясь, когда мог порадовать, и чувствовал нашу ответную нежность.