– Сила и честь, – отсалютовал тот, ударяя правым кулаком по нагруднику, после чего быстро удалился. Синейн в последний раз взглянула на него – коренастый мужчина уже подзывал к себе несколько легионеров и жестами раздавал указания.
«Наемник, – она отвернулась. – Омерзение! Спекуляция. Нажива. Вкус прибыли. Снова спекуляция... Нужно будет непременно созвать синод в соборе. Многорасовость армии ни к чему хорошему не приведет! Слепцы! Разве они не узрят очевидного, если я их ткну лицом в эту истину?!»
Над Бремме продолжал моросить дождь, а эльфийка все стояла на холме, распиленном надвое точно огромным ножом мясника, запоздало нашедшим ошибку и на скорую руку решившим ее исправить. Герцогиня нетерпеливо притопывала носком высокого сапога: ее волосы цвета вороного крыла еще совсем недавно были уложены в элегантную прическу, сейчас превратившись в неопрятный ком. Впрочем, это не мешало ей держаться невозмутимо, словно кошка, несущая в зубах птичку: она лишь утерла мокрый лоб, к которому прилипли влажные черные кудри.
Да, ждать больше нельзя. Нужно бы поскорее покончить тут со всеми делами.
В глазах сверкнула уже привычная, властная решительность.
Синейн развернулась на одних пятках и махнула рукой в сторону главного шатра – пареньки-конюхи уже выгребали у его пологов копоть из широких чаш на треножниках. А возле входа стоял высокий мужчина в позолоченных латах и активно работал пером, очевидно, подписывая некие формальности по расселению легионов. Он быстро кивнул, показывая, что видит и не замедлит подойти.
Наконец воин в последний раз чиркнул пером по свитку пергамента, поднес руку с родовым перстнем к предусмотрительно подставленной свече, нагрел, и прижег документ фамильной печаткой. Слуга трясущимися руками принял его и бережно унес, а сам мужчина снял шлем с алым плюмажем на гребне, взял под руку и скорым шагом направился к военачальнице.
– Герцогиня, – он был самой любезностью. Эльфийка не могла не заметить, что глаза собеседника скользнули по ее лицу, ее алым губам, потом ниже, по округлостям ее высокой груди, которую не могла скрыть кольчуга, далее по обнаженным коленям и сухим, мускулистым ногам, защищенным стальными наголенниками. Но умение подавлять в себе желание сказать резкость в адрес восхищенных взглядов уже долгие годы приносило свои плоды.
Впрочем, то политика. Вопреки расхожему мнению, с друзьями у Синейн дело обстояло дрянь – уж слишком герцогиня была публичной персоной. И уже только поэтому не хотелось оскорблять тех редких товарищей и братьев по оружию, кому она могла доверять.
– Вейерн, – она инстинктивно улыбнулась, как улыбнулась бы и любому стражнику, доведись ей провозить нечто нелегальное. Все та же льстивая, сдержанная улыбка. – Как проходит кампания?
– Помимо имеющихся у меня сомнений по поводу исхода предприятия? – невесело хмыкнул полководец. – Все в порядке.
– Ты всегда относился к рискованным задачам скептически, – резюмировала военачальница, вглядываясь вдаль на раскинувшийся лагерь, по которому уже активно сновали фигурки рабочих.
Вейерн, командующий северо-западными армиями Эокраилда, даже сейчас, будучи одним из дюжины заслуженных консулов, был жутким занудой, но при этом, сколько его не знала Синейн, логика у него всегда была ясная и понятная. Герцогиня прибыла с ним по личному приказу принцессы с целью проследить за ходом военной кампании. Собственно, по другим просьбам она и не прибывала, что также накладывало свой отпечаток на плохо скрываемом – даже злорадственном – отношении к ней в высшем обществе.
Синейн с хрустом размяла пальцы. Друзья друзьями, а меж тем перспектива вырисовывалась мрачная: в столице Нурии уже наверняка знают о вторжении на их земли, ну а если вести еще не простерлись так далеко, то, скорей всего, это превращается лишь в вопрос времени – слишком много беженцев.
– Думаете, королевская гвардия сунется сюда? – неужто и в самом деле хорошие мысли приходят в умные головы одновременно? Вейерн быстро смекнул, что королевский двор Нурии захочет отбить захваченные Эокраилдом провинции и отомстить за убитых сограждан.
– Если очень захотят, – хищно ухмыльнулась военачальница. А после вторила себе, словно гвоздь вбивая. – Если очень захотят.